Книга Творец слез, страница 244 – Эрин Дум

– Он отреагировал! – выпалила я. – Он услышал то, что я ему сказала. Он шевельнулся!

Доктор перевел взгляд с монитора на меня, я стояла с покрасневшими от слез глазами и сцепленными в молитвенном жесте руками, худая и дрожащая.

– Что именно ты видела? – спросил доктор уже более осторожно.

– Он пошевелился. Я держала его за руку, и она дернулась.

Доктор Робертсон снова взглянул на показатели Ригеля, затем покачал головой.

– Мне жаль, Ника, но Ригель по-прежнему без сознания. Изменений в его состоянии я не наблюдаю.

– Но я почувствовала, – настаивала я. – Клянусь, он пожал мне руку, я не выдумываю.

Доктор вздохнул, потом вытащил из кармана халата что-то похожее на металлическую ручку. Фонарик. Приподняв веко, он направил тонкий луч света на зрачок Ригеля.

– Не реагирует.

Земля снова уходила у меня из-под ног. Растерянная и никчемная, я смотрела на Ригеля.

– Но я же… я…

– Коматозные пациенты могут время от времени шевелиться, – сказал мне доктор. – У них бывают судороги и спазмы, иногда они даже плачут. Но это ничего не значит. Его судороги – это просто рефлекторная, непроизвольная реакция на медикаменты.

Жалость в глазах доктора Робертсона повергла меня в еще большее отчаяние.

– Сочувствую, Ника.

И тут я впервые почувствовала нечто гораздо более болезненное, чем горячие слезы, – разочарование. Я поняла, как губительно цепляться за надежду.

Перед уходом доктор Робертсон похлопал меня по плечу, таким образом выражая сожаление, что лишил меня очередной иллюзии.

Остаток своего восемнадцатого дня рождения я провела рядом с неподвижным Ригелем, уставившись на воздушный шарик у него над головой. Сердце больше не щемило.

В детстве я слышала, что правда добавляет миру красок. Если правда от вас скрыта, вы не сможете увидеть реальность во всех ее оттенках. Однако «вся правда», как я теперь знала, может и лишить желания двигаться дальше.

У меня больше не было улыбок, чтобы дарить их Ригелю. У меня больше не было сказок, чтобы ему их рассказывать. У меня осталось только пустое сердце, которое гулко билось о ребра, как какой-то посторонний предмет. Иногда мне казалось, что оно вот-вот выкатится из моей груди и с глухим стуком упадет на пол. Но если бы так действительно случилось, я нагнулась бы и подобрала его с пола, даже не моргнув.

Я просидела в палате Ригеля до вечера, но медсестры пока не приходили сказать, что мне пора. Быть может, потому что они видели мои остекленевшие глаза и не смели оторвать меня от постели, которая, казалось, поддерживала жизнь не в одном сердце, а в двух.

Несколько дней назад мы отпраздновали мое восемнадцатилетие, и ничего не изменилось. Ригель по-прежнему был здесь, и я по-прежнему была здесь.

Возможно, мы останемся здесь навсегда.

У меня закончились истории, и частички света, которые я пыталась ему передать, гасли в его закрытых глазах, как спички.

Ничего не осталось. В душе была лишь зияющая пустота. И именно оттуда до меня донеслись слова, которые сопровождали меня на протяжении всей жизни:

«…Давным-давно в одном далеком селении жили люди, которые не умели плакать, – мой голос был рваным шепотом, – и не было в тех людях ни эмоций, ни чувств, а потому жили они с вечной пустотой в бесчувственных душах. Таясь от всех, замкнувшись в бесконечном одиночестве, жил там и маленький загадочный человечек. Этот нелюдимый ремесленник владел удивительным мастерством: из своих ясных, как стекло, глаз он испускал хрустальные слезы.