Книга Синдром тьмы, страница 168 – Рокиа

Она не задает вопросов. Не открывает рот.

Мы очень долго просто сидим молча. Никто из нас не издает ни звука.

Наконец Сиа произносит:

– Ты сильнее этого, Оливия.

– Тебе делать больше нечего, кроме как сидеть тут с такой неудачницей, как я? – шепчу я хриплым голосом.

– У меня был тот же вопрос, когда я не выходила из дома, а ты завалила меня голосовыми сообщениями, – с улыбкой отвечает она. – Ты мне сказала, что хорошо умеешь слушать.

– Да, умею.

– Я хочу, чтобы ты попробовала говорить.

Просьба Сии повисает в воздухе, мы опять молчим. Говорить? Какой смысл говорить, если тебя никогда не могут правильно понять? Какой смысл говорить, если люди уверены, что у них уже есть ответы на все вопросы? Какой смысл говорить, если никто не слышит твоего голоса?

Говорить?

– Я хочу… – Я пытаюсь сформулировать предложение так, чтобы оно звучало не слишком пугающе, но понимаю, что невозможно сказать то, что я хочу, красивыми словами. – Я хочу бесшумно исчезнуть, хочу уйти, не оставив никаких следов. Думаешь, это возможно? Исчезнуть, стереть себя, удалить. Я хочу проснуться утром и не заставлять больше себя дышать. Так утомительно носить маску, чтобы не шокировать тех, кто не хочет видеть плохое. Утомительно сжиматься в комок, думать, что ты достигла предела терпения, а потом обнаружить, что все это будет повторяться бесконечно. Другие люди не знают, каково это – мечтать умереть; не понимают, каково это – постоянно слышать несуществующие голоса. Они ничего этого не знают. Но легко судят тебя. Они смотрят на тебя и говорят: почему ты так поступаешь? Как будто человек по собственной воле решил родиться сломленным, неправильным, неизлечимо больным.

Я делаю небольшую паузу, чтобы вытереть слезы со щек.

– Мало кто понимает, что принуждать кого-то бороться, когда он этого не хочет, – насилие. Желание видеть меня веселой, здоровой и улыбающейся – это эгоизм и чистое безумие. Это не я больна, а они, те, кто этого не понимают. Они не могут принять тот факт, что я не хочу жить.

Сиа задумчиво потирает подбородок, молчит какое-то время, а потом начинает говорить. Не знаю, как у нее это получается, но каждое ее слово бьет прямо в цель.

– В этом нет ничего плохого, Оливия. Если ты хочешь исчезнуть, вперед. Обещаю, что буду всегда тебя помнить, ты не будешь забыта. Я расскажу сказку о русалочке, которая научилась говорить, но не смогла преодолеть волн, чтобы поговорить с кем-нибудь. Я расскажу всем, что море, в которое ты бросилась, было слишком жестоко.

Сиа встает.

– Если ты этого хочешь, вперед. Стирай, удаляй все свои следы. Он будет счастлив.

Он?

Ну конечно, я и забыла, что Сиа единственная ощущает его присутствие. Она знает, что я живу с тяжестью чужой души.

– Этот ублюдок и сейчас на нас пялится, да? – как всегда непринужденно спрашивает она.

Я непроизвольно улыбаюсь.

– Знаешь, Оливия, – вздыхает она, взявшись за ручку двери, – нормально хотеть исчезнуть: этого желают все сломленные существа вроде нас. Если ты когда-нибудь поймешь, как это сделать, обещай рассказать мне, прежде чем стереть себя окончательно.

Она поворачивается ко мне и сочувственно протягивает руку. Она понимает всю тяжесть моих мучений, невидимых для других, и от этого мне становится легче. Хотя бы один человек не просит меня жить, а разделяет мою боль, так похожую на ее.