Книга Одержимость, страница 17 – Х. С. Долорес

Он произносит свою речь, не проронив ни слезинки, хотя в одной руке держит наготове носовой платок.

Как я и ожидала, декан Робинс говорит обтекаемыми фразами, извиняясь, но не выражая никакого раскаяния, которое могла бы проявить школа. Я думаю, он уже устроил им встречу со школьным юристом и заставил подписать документы с гарантией, что они не будут привлекать Лайонсвуд к ответственности за самоубийство их сына.

Следующей выступает мать Микки, полная женщина средних лет с такими же голубыми глазами, как у ее сына.

– Лайонсвуд был мечтойМикки, – сквозь слезы произносит она. – Ему нравилась эта школа. Он постоянно мне звонил и говорил, как много у него здесь друзей и как ему нравятся уроки. Он был здесь таксчастлив, я никогда не думала, что он может… – Прорывается эмоциональная плотина, и она рыдает громко и душераздирающе.

Я отвожу глаза, чувствуя, что стала свидетелем момента, который для меня не предназначен.

И тут я замечаю, что еще кое-кто плачет. И не просто вытирает глаза, как большинство учеников, а плачет по-настоящему. Рыдает.

Она стоит в отдалении от других учеников, держась особняком, как будто в действительности не одна из нас, и я, прищурившись, разглядываю ее – любопытство берет верх, – потому что чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь, что она ненаша.

Она не ученица Лайонсвуда.

Чем дольше смотрю на нее, тем очевиднее это становится.

У меня хорошая память на лица, и я точно не видела ее прежде.

На ней черная рубашка с длинными рукавами и джинсы, ее плечи так сильно трясутся от рыданий, что темно-каштановые пряди волос постоянно ниспадают на лицо.

Наверное, это друг семьи?

Но если так, почему она не встала на сцене рядом с родителями Микки, а пробралась в ту часть, где собрались ученики?

Словно почувствовав мой взгляд, девушка поднимает голову, и наши глаза встречаются. Мы долго смотрим друг на друга, так что ее широко распахнутые глаза наполняются страхом.

А затем она срывается с места.

Я растерянно слежу за тем, как она устремляется к выходу и проскальзывает через большие кованые ворота, ограждающие территорию кампуса.

Нет, она явно не ученица.

Я оглядываюсь вокруг в надежде, что ее еще кто-нибудь заметил, но внимание всех остальных обращено на сцену, где мистер Мейбл помогает своей плачущей жене вернуться на место.

Странно.

Дальше показывают слайды, на которых Микки за фортепиано, множество его детских фотографий, но есть и те, что сделаны в Лайонсвуде. Большие групповые снимки с Софи, Пенелопой и другими популярными ребятами, и практически на всех Микки стоит где-то с краю. Он никогда не был в центре, никогда не был звездой.

Он улыбающийся парнишка, который всегда плелся в хвосте их компании.

Как будто на вторых ролях.

Раньше мне казалось, что Микки не замечал, как они к нему относятся, но, похоже, он чувствовал себя изгоем сильнее, чем я думала.

То есть чтобы сделать это…

В груди что-то начинает жечь, и это не чувство вины.

Я пыталась.

Я пыталась подружиться с Микки.

Сблизиться благодаря одинаковому статусу изгоя, но каждый раз он отвергал мои попытки.

И, учитывая все, что случилось за последнюю неделю, не уверена, что его усилия отвязаться от меня и влиться в их компанию привели к чему-то хорошему, скорее просто заставили нас обоихчувствовать себя одиноко.