Книга Одержимость, страница 35 – Х. С. Долорес

Дрожь передается всему телу, но я держусь.

– Я не лгу.

– Нет? Так, значит, ты не прочла до конца дневник Микки? И ту страницу, где он называет меня своим убийцей?

Воздух разом покидает легкие.

Шутки кончились.

Я это знаю.

Он это знает.

Меня колотит сильнее, но я заставляю себя повернуться к нему и посмотреть в глаза.

– Что, если прочла? Ты и меня убьешь?

Он стоит почти вплотную ко мне, пламя освещает резкие черты его лица.

Адриан легко мог бы одной рукой сломать мне шею или разбить голову о кирпичную кладку камина. А если бы его потянуло на лирику, скорее всего, подтащил бы меня к окну и скинул вниз, а потом организовал еще один вечер памяти, где они будут крутить мои самые неудачные фотки.

Но ничего из этого Адриан не делает.

Просто стоит, не двигаясь, и только улыбка – все такая же ироничная – растягивает губы.

А вот глаза изменились – такие же темные, как и прежде, но в них появился какой-тоблеск.

– Вопрос, конечно, интересный, да? – Той же рукой, которая ставила дневник на полку, он обхватывает мою шею.

Меня окатывает ужасом, как ледяной водой, но Адриан, похоже, не собирается меня душить. Пальцы – как ошейник вокруг шеи, ограничивающие ровно настолько, чтобы я не смогла вырваться. Они тоже красивые – сильные, проворные – и определенно способны раздавить мне трахею.

– Так что, ты собираешься умолять меня сохранить тебе жизнь? – Это звучит совершенно равнодушно. Как будто он уже заскучал.

Хотелось бы. Каждая клеточка в теле вопит сделать именно это. Умолять. Задабривать. Сделать щенячьи глазки. Пустить слезу.

Но вместо всего этого тихо спрашиваю:

– Микки так и делал до того, как ты вытолкнул его в окно? – Я отчетливей чувствую вес его руки с каждым словом, с каждым коротким, прерывистым вдохом. – Не похоже, что это ему сильно помогло.

Он расплывается в ленивой ухмылке.

– Нет, думаю, совсем не помогло.

О господи боже!

Когда до меня доходит, что я была права, по спине пробегает холодок ужаса. Его глаза пусты. Ни жалости, ни сожаления – ничего, за что можно было бы зацепиться и переубедить его.

Он убил Микки.

Он убил Микки, а теперь собирается убить и меня.

Я умру, все такая же испуганная и невидимая, как в тот день, когда поступила в эту школу.

Не знаю точно, что мною движет – храбрость или какая-то отчаянно глупая решимость, которая сильнее паники и страха, – но, что бы это ни было, именно оно толкает меня дальше.

– Умолять я не буду, – говорю, удивляясь тому, что голос звучит тверже, чем сама того ожидала. – Но если ты просто… – Клянусь, его рука все сильнее сжимается.– Если ты просто дашь мне минуту, я предложу тебе кое-что получше. – Сердце бешено стучит. – Думаю, это интереснее, чем слушать мои мольбы.

Он выгибает густую бровь.

– Не хочу тебя обидеть, но твое тело меня не интересует.

Щеки опаляет, как будто самым настоящим огнем, и, несмотря на свое опасное положение, я выпаливаю:

– Нет! Я вовсе не это имела в виду. Я хотела предложить тебе честность.

Кажется, таким ответом Адриан впечатлился не больше, чем когда подумал, что я предложила ему себя, но я принимаю его молчание за знак согласия.

– Я не знала, что ты убил Микки. Подозревала, что ты каким-то образом причастен к его смерти, но не была уверена. Пока не прочла дневник. Я пришла сегодня сюда не для того, чтобы шпионить. Я хотела поговорить с тобой о детективе Миллс. Я знаю, что ты приложил руку к ее увольнению. – Продолжаю, пока он не сжал руку на горле и не лишил меня жизни: – И я бы могла пообещать, что никому ничего не скажу. Дать слово. Потому что, пусть в эти последние несколько дней мне понравилось играть в детектива, я слишком эгоистична, чтобы умереть за парня, который даже не хотел со мной парой слов перекинуться. Но как я понимаю, это уже не имеет значения, потому что, если по-честному, я для тебя только помеха. И ты все равно меня убьешь.