Книга Одержимость, страница 44 – Х. С. Долорес

– Я думала, ты рисунки мои пришел посмотреть. – Киваю на скетчбук, лежащий на столе.

Адриан поднимает вверх руки в притворной капитуляции.

– Ты не можешь меня винить за попытки удовлетворить и другие стороны своего любопытства. Именно для этого мы здесь, разве нет?

– У меня тоже есть к тебе вопросы.

– Валяй. Можешь тщательно изучить мою успеваемость.

– Я бы не назвала это тщательным изучением, у тебя всегда одни пятерки.

– Вообще-то, есть одна четверка с плюсом, – поправляет Адриан. – На втором году обучения. За тест по «Грозовому перевалу». В свое оправдание могу сказать, что лекции профессора Смита всегда меня усыпляют.

Я едва не фыркаю от смеха – едва,– потому что понимаю, что он снова это делает. Пользуется своей улыбкой, своим обаянием, чтобы меня обезоружить.

И это работает.

Не похож он на убийцу, когда стоит посреди комнаты и обменивается со мною колкостями.

«Но он убийца»,– напоминаю себе.

И я не имею права потерять бдительность, особенно если хочу выудить из него признание.

Змея в траве остается змеей в траве, какой бы красивой ни была ее кожа.

– Вот, держи, – говорю я, хватаю со стола свой скетчбук и практически насильно впихиваю в руки Адриану. – Здесь все мои рисунки. – Я понимаю, что Адриан замечает перемену в моем поведении, но никак не комментирует, перелистывая первую страницу.

Большинство моих рисунков подписаны и датированы – привычка, выработанная благодаря мисс Хэнсон, так что Адриан сразу поймет, что этот скетчбук у меня с первого года.

Он молчит, и с каждым следующим рисунком мое самообладание тает. Адриан даже не смотрит на меня,но я чувствую себя так, будто меня выставили напоказ, вскрыли, чтобы покопаться у меня внутри и посмотреть, из чего я сделана.

Уязвимость. Вот что я чувствую сейчас.

Когда молчание становится невыносимым, я бормочу:

– Для протокола: я никогда не говорила, что хорошав рисовании.

Адриан не отрывает взгляда от страницы.

– Ты права. Ты не хороша.

Желудок резко сжимается. Логически понимаю – мнение Адриана не должно иметь для меня особого значения. Но укол болезненный.

– Ну, это же тынастоял на том, чтобы посмотреть мои рисунки. Если ожидал шедевров, я тут ни при чем.

– Ты не хороша, – повторяет он, наконец поднимая взгляд на меня. На его лице медленно расплывается улыбка. – Ты гениальна.

Я резко выдыхаю.

– Что?

Адриан перелистывает еще одну страницу.

– Что слышала. Твои работы гениальны.

– Да ты издеваешься.

– И в мыслях не было. В искусстве я разбираюсь как никто. – Он поворачивает ко мне рисунок с азалиями из ботанического сада Мобила. – Вот это, например, работа, достойная восьмого отдела Лувра.

Я фыркаю.

– Ладно, теперь я точно знаю, что ты надо мной издеваешься. Ты никогда небыл в Лувре!

– Конечно был, – пожимает он плечами. – Моя семья любит проводить лето в Европе. Мать хотя бы раз в год таскает меня в Лувр.

Что ж, с его логикой не поспоришь.

Лайонсвуд научил меня главному: когда твой банковский счет достигает определенной суммы, лето перестает быть временем года, превращаясь в глагол – сродни «кайфовать».

Он перелистывает страницу, и я перестаю дышать.

– Подожди, на эту ерунду тебе лучше не… – Я тяну руку, чтобы забрать скетчбук, но Адриан легко убирает его из зоны моей досягаемости.

– Это не ерунда… – перебивает он меня и удивленно разглядывает рисунок, который я закончила буквально пару дней назад. – Мне кажется, или это…