Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 32 – Кристин Кайоль

Целый год дядя добивался официального разрешения, которое сделало бы его ключевым игроком плана переустройства квартала. Маленькая прямоугольная бумажка с огромной красной печатью внизу справа, идентификационный номер и пропуск на свободное передвижение в квартале для опроса населения о его нуждах в переустройстве хутунов – вот с чего он начинал.

С тринадцати лет у меня вошло в привычку посещать школу только с утра, а после обеда три раза в неделю сопровождать дядю в его обходах. Я стою у него за спиной с блокнотиком и делаю вид, что записываю пожелания и замечания жителей. Входя в дома, дядя первым делом предъявляет свое разрешение, словно он офицер полиции, потом читает нараспев официальное сообщение, которое присутствующие, как правило, женщины, должны выслушать стоя, выстроившись в ряд по возрасту. Сообщение предельно простое: «Китай входит в важнейшую фазу модернизации, которая позволит обеспечить всем больший комфорт и безопасность. Каждый должен внести в это свой вклад: надо разобрать и рассортировать свои вещи, прекратить сушить белье где придется и избавиться от привычки стричься на каждом углу». Надоорганизовываться, и он здесь для того, чтобы помочь им справиться с этой задачей. Сделав это объявление, дядя быстро окидывает взглядом единственную комнату дома и обычно задерживается на какой-нибудь мелкой детали, сопроводив ее личным комментарием, – тем самым он дает понять, что оказывает семье особое внимание. Это может быть что-то негативное – например, дядя смахивает пальцем пыль со стола – или же позитивное: дядя с умилением любуется стоящей на буфете фотографией Мао и Чжоу Эньлая[32]или шутит насчет исключительно многообещающего запаха жареной пищи, который доносится из кухни.

Благодаря своей манере служить народу, обращаясь к нему просто и ясно, раздавая при этом самые туманные обещания, дядя нажил много друзей. Однако, несмотря на объявленные директивы, ничто так и не сдвинулось с места, и, когда соседи, достаточно хорошо знающие дядю, останавливают его, чтобы осведомиться о грядущих переменах, он отвечает:

– Терпение, терпение, не беспокойтесь.

Большинство людей, задававших эти вопросы, умерли, так и не увидев никаких перемен.

В четырнадцать лет у меня случилась встреча из тех, которые мы называем юань фэнь, на роду написанная. Встреча родственных душ.

Я почувствовал себя героем фильма; это был случай, угодный небесам, который определяет историю до конца и даже после. Я тащился за дядей, осматривая очередной двор, который делили пять семей, и вдруг меня остановил мужчина маленького роста со смеющимися глазами; в руке он держал красную каскетку, такую же, как у меня, а на левом плече у него висела коричневая холщовая котомка. Властным жестом положив руку мне на плечо, он напомнил мне доктора Суня, и я, как ни странно, не вошел в дом, почувствовав, что должен остаться здесь, рядом с этим человеком.

И вот, не глядя на меня, этот человек, которого я знать не знаю, обращается ко мне, как будто мы из одной семьи, и его вопроса я никогда не забуду, так он меня удивил:

– Диди(это значит «братишка»), ты любишь эти хутуны?

Я не знаю, что ответить, потому что сам неспособен задать себе такой вопрос: «Ты любишь?»

Слишком рано испытав это на себе, я знаю, что жизнь не имеет никакого отношения к любви или нелюбви; и еще я чувствую, что задавать этот вопрос – о людях ли, о вещах ли – опасно, что этот вопрос внезапно открывает целый пласт образов и возможностей, в которых так легко затеряться. Я ничего не отвечаю, мое тело дает мне понять, что на этот крутой и рискованный склон путь мне заказан. Но мне кажется весьма сомнительным, что мужчина лет двадцати пяти мог заинтересоваться тем, что я думаю или что люблю. Куда он хочет меня завести?