Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 36 – Кристин Кайоль

Йейе, конечно, вернется на землю, но какая жизнь уготована ему после такой вины? Моя апатия уступила место смятению. Мать позвонила Шушу, который находился в деловой поездке, и ночью он приехал. Назавтра дядя организовал траурное бдение в квартале, где у деда почти не осталось друзей.

А я, как ни странно, уехал. Никто не понял причин моего бегства – бегства наперекор ритуалам предков. Я бежал от матери, от дяди, от кузенов, я оставил их несчастными, потерянными, занятыми практическими делами, позволявшими чуть яснее увидеть приближение длинного туннеля, ведущего к бесконечному отсутствию. Совсем один, я провел два дня в сельской местности к западу от Пекина, солнце палило нещадно, и я смотрел на него, сколько мог, до головокружения, до слепоты. Я хотел обжечь глаза, хотел, чтобы солнце превратило в пепел все мое существо, мою тень, мой бред, моих демонов. На второй день, после полудня, я рухнул на горячую землю, полуслепой, но больно мне не было – я почувствовал то, за чем пришел: стыд и светлое тепло, растворявшее меня. Крестьянин, который сортировал и раскладывал перед домом овощи, поднял меня, бормоча, что я спятил, и принес мне стакан воды.

Я молча выпил пару глотков и вновь с вызовом повернулся к солнцу. Только оно могло меня исцелить, оно, способное переходить из света в тьму, из тьмы в свет, ничего не проклиная. Мой дед умер от горя и вины, это преступление совершил я, но я был жив.

Один в этой деревне в ста километрах от столицы, с обожженными глазами и невыносимой головной болью, я почувствовал, что очищение началось. Я взял с собой бутылочку крепкого белого вина, которую мой Йейе всегда держал при себе, и вечером, когда солнце избавило меня от своей пытки, выпил ее в один присест, неспешно и решительно, как младенец, приникший к материнской груди. Опьяневшего, бесчувственного, лежавшего лицом вниз на пыльной дороге, где проходили стада, меня подобрали добрые люди и привели к себе домой. Обнаружив, в каком состоянии мое лицо, они в первый момент отпрянули: кто я, безумец? Преступник? Как бы то ни было, калека, непохожий на других. Но крестьянская мудрость сильнее городской приверженности норме. Они приютили меня, накормили сладкой чжоуи уложили на лавку. Боль выжгла меня изнутри, я вернулся в Пекин испепеленным, но с уверенностью, что очистился и смог – на свой лад – проводить Йейе в небеса. Мать сказала мне, что ничего не поняла и что к ее печали я добавил тревогу и обиду. Я обнимал ее достаточно долго, чтобы вымолить прощение.

После того внезапного бегства я почувствовал себя другим, и мне больше не пришлось прилагать никаких усилий для участия в церемониях проводов состарившегося Волопаса в края небесной владычицы. Я осознал в ту пору, что культ умерших представляет собой важнейший и самый сокровенный обычай нашего общества, что нет уз более духовных, чем эти, символические, когда мы не только в кругу семьи, но и в одиночестве, запершись в комнате или выйдя на тихую улочку, поручаем огню поддерживать нашу связь с ушедшими. Этот культ позволяет нам сделать то, что мы не осмеливаемся сделать, пока они живы: сказать «я люблю тебя».

Мать позвала меня, сказав, что ей нужна помощь, чтобы разобрать вещи в закутке нашей комнаты, который был отведен деду, – мы в шутку называли этот уголок его «спальней». Несколько побитых молью свитеров и металлические стаканы валялись на узкой кровати, где я любил полежать, когда Йейе не было дома.