Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 38 – Кристин Кайоль

Если считать в километрах, деревня моих предков находилась недалеко от Пекина. Но на телеге с запряженной в нее старой клячей, голодной и полуслепой, путь занимал три с половиной часа.

Раз или два в неделю мои прадед и прабабушка покидали дом в четыре часа утра. Будь то сорокаградусная жара или снег, они отправлялись в столицу торговать на одном из самых больших рынков района Дунчэн. Они привозили капусту, кукурузу, картофель, а главное – но об этом никто не должен был знать, кроме заказчиков, – молоденьких тощих ягнят, только что зарезанных шурином кузена моей прабабушки, который был мусульманином.

Однажды в полевую страду четырехлетнюю девочку, мою будущую бабушку, оставили дома одну, уложив на кан[34]; стояла невыносимая жара и сушь – при такой температуре все двери оставляют открытыми, чтобы впустить хоть немного воздуха, и в дом может зайти кто угодно. Но в ту пору все соседи были знакомы между собой, деревня напоминала большую семью, что позволяло избегать ссор и скандалов, которые навредили бы гармонии, провозглашенной партийными бонзами из разных комитетов.

Почему эта малышка оказалась днем предоставлена сама себе? Жар помешал ей пойти с родителями в поля, и она, дрожа в полусне, прижимала к себе серую тряпичную куклу, которой привыкла рассказывать разные истории, – все они были похожи на те, что она слышала вечерами, когда отец приглашал в гости соседей, тоже работавших на крупных землевладельцев, которым они служили денно и нощно. Люди арендовали землю по кабальным ценам, которые росли из года в год, и ждали «другого Китая», но сами ничего не делали, только «перебивались», промышляя всякой незаконной торговлей. Вечером, часам к семи, они собирались маленькой компанией, пили крепкое белое вино и, покуривая трубки с опиумом, травили всевозможные байки: мифологические, эротические, революционные. Плохо засыпавшая девочка, которая много лет спустя станет матерью моей матери, насыщалась этими рассказами как запретными плодами.

Восемнадцатого августа 1910 года, в четыре часа дня, дрожавшая в лихорадке девочка захотела пить; она с трудом поднялась и дошла до ведра, стоявшего напротив кана. В ведре лежал термос с имбирной водой. Мама велела ей пить по глотку каждый час. Входная дверь скрипнула и медленно открылась. Девочка решила, что это мать наконец вернулась, чтобы позаботиться о ней. Но на улице гудел лишь рой шершней и не было слышно человеческих голосов: девочка поняла, что она одна. Одна – перед огромной собакой, которая пробралась в дом, как вор, и крадется к ее постели.

Девочка никогда не видела эту собаку в деревне, псина была примерно с нее ростом и смотрела на нее, грозно рыча. Малышка не заметила, что у собаки рана на лапе, не заметила крови, ничего не заметила – она заплакала и закричала: «Папа, мама!» – а собака все приближалась. Девочка знала, что нельзя шевелиться, она закричала снова, громче, еще громче, пронзительнее. Захлебнулась собственным криком, но никто его так и не услышал. Зверюга была все ближе к маленькой напрягшейся фигурке, прижимавшей к животу свою куклу. Собака пустила слюни и показала клыки: все, девочке пришел конец, сейчас псина разорвет ее на кусочки. А потом, в следующее мгновение, она перестала кричать. Неведомая сила завладела ее душой, та отделилась от тела и умчалась за помощью. Девочка видела себя, видела, как она кричит у дверей соседских домов, как зовет людей, но никто не откликается. Ее тело осталось перед собакой, безмолвное, окаменевшее, но душа улетела. На какой срок? Этого так никто и не узнал. Когда соседка, уполномоченная комитета деревни, обходила дома, проверяя, все ли в порядке, она обнаружила малышку на земле, едва живую, но невредимую, а собака ела объедки из мусорного ведра и слизывала собственную кровь. Девочка потеряла дар речи и слух. Тот крик, которого никто не слышал, был последним в ее жизни и унес ее далеко – в безмолвие, но не во тьму. Потому что она, вопреки всему, сумела стать счастливой.