Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 70 – Кристин Кайоль

Однако она с восхищением и ни слова не говоря наблюдает отрешенность Чао в повседневной жизни, эту его свободу не считаться с бременем мыслей и будущего. За завтраком он обычно довольствуется сандвичем или чашкой душистого тайского риса; квартира у него, правда, светлая, но состоит всего из двух почти пустых белых комнат. Глядя, как он болтает ногами над Сеной, становится понятно, что счастье не в вещах, а просто в жизни, в каждой встрече, в мгновениях, наполненных чистым трепетом. Да, мир, что бы о нем ни говорили, – это благословение. Чао никогда не произносил так часто слово «красиво», пока не приехал в Париж и не узнал Инес. Эта щедрая красота, дарованная тем, кто любит, не зависит от формы, пространства или идеи – она зависит лишь от времени в ритме, отмеренном ощущением бесконечности. «Как красиво!» – этот рефрен звуком и порой даже высокопарностью задает ритм его внутренней песне; так он превращает в ритуал свое отношение к миру, держась за главное, словно сжимая руку своего ребенка, чтобы самому расстаться со своими страхами.

Чао талантливо проживает все тридцать семь радостей жизни поэта Цзинь Шэнтаня[45], с которым познакомил Инес и даже сам прочел по-французски. «Летний день. Я иду босиком, с непокрытой головой, под зонтиком, иду посмотреть, как молодые люди вращают водяное колесо. Вода накатывает на колесо бурлящим потоком, как расплавленное серебро или тающий снег. Это ли не радость?» Радость, счастье – не общественная цель и не внутренняя битва, но возможность чувствовать себя свободным, возможность, которую люди взращивают в себе под защитой от политических и материальных проблем. Чао говорит себе, что это искусство жить моментом, которое он делит с Инес, по мере того как открывает его в себе, на самом деле стало возможным благодаря деньгам, позволяющим ему вольготно жить в Париже. Для Инес же счастье выше всего материального, выше ее самой – быть может, слишком высоко?

Различия в их культурах не только в отношении денег, но и в отношении еды порой близки к разногласиям, которых они не скрывают. Но эти нахмуренные иной раз брови, когда речь идет об их странах, лишь усиливают страх перед разлукой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Вы, французы, напоминаете мне людей, которые слишком много ели. Вы думаете, что умеете жить, но, в сущности, не умеете радоваться жизни. Ты говоришь, что не любишь деньги, потому что у тебя в них нет недостатка. Ты боишься потолстеть, боишься испортить приготовленное блюдо, а когда ты была девочкой, я уверен, твои родители заставляли тебя доедать все, призывая подумать об умирающих от голода китайских детях. Но если бы ты видела нас сегодня, когда мы с дядей приглашаем родных и друзей в ресторан, ты бы поняла. Мы сорим деньгами, мы много тратим, мы заказываем жизнь к нашему столу, изобильную жизнь, источник вкусов, красок, радостей без счета. На этих блюдах, которые кружат, как облака в небе, вкусы соединяются, следуют чередой, перебивают друг друга по образу и подобию самой жизни. Нужно, чтобы их было много, слишком много, чтобы стол уподобился бонсаю по отношению к дереву, стал уменьшенной и утонченной моделью священной горы: подвижной, изобильной, полной сил, ибо материальное и духовное неразделимо. Я люблю, когда приносят счет, если расплачиваюсь я.