Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 71 – Кристин Кайоль

Благодушное хладнокровие покинуло Чао, он занял оборонительную позицию, и внезапно изменившийся тон говорит о том, что он чувствует себя жертвой несправедливости. Но Инес его не судит, ведь она так любит, когда он с ней говорит, и только невольно, по привычке, будто бы не понимает его.

– Можешь улыбаться и считать меня материалистом, ты вправе думать что угодно, но я прошу тебя выслушать. Однажды, в один из апрельских дней, когда старый Пекин выходит из оцепенения и распускается огромной почкой, я пришел за матерью в наш хутун; птичьи клетки уже покачивались в руках стариков, державших их своими растрескавшимися пальцами. Мы пересекли парк, ускоряя шаг, на выходе я завязал матери глаза и объявил, что ее ждет сюрприз. Она смеялась как девчонка – я в жизни не видел, чтобы она так смеялась, разве что иногда с отцом. Она сжимала мою руку в своей и говорила, что я сошел с ума, пока не оказалась на большом проспекте перед моей новой игрушкой: черным «мерседесом», который обошелся мне в миллион юаней. Глаза моей матери – ты не можешь себе представить, какими они были в тот самый момент, когда она увидела, что ее сын, ее палач, ибо мученик, достаточно преуспел, чтобы позволить себе такую красивую машину. У нее тотчас же вырвался вопрос: «Сколько ты потратил?» Я ответил с гордостью ребенка, получившего отличную оценку за контрольную по математике, и, услышав цену, она посмотрела на меня такими счастливыми глазами! Это был и ее успех. С этой машиной я стал героем семьи, страны, Вселенной. Она все не решалась сесть в автомобиль, трогала пальцем кожу сидений и повторяла: «Сынок». Я усадил ее силой и отвез к Запретному городу, потом в зоопарк. Я открыл окна и поставил ее любимый диск, и мы подпевали, улыбаясь: «Я и моя Родина»[46]. Я поцеловал ее скрюченную ладонь, там, где проходила самая синяя вена; она не смотрела на меня, повернувшись в другую сторону, но на ее лице, прильнувшем к окну, я увидел слезы. Впервые я видел ее плачущей, и это благодаря моей машине. В деньгах нет ничего грязного, любовь моя. Они говорят о том, что мы работали и это пошло на пользу, они дадут возможность обезопасить дом, семью, позволят помочь братьям, кузенам, друзьям, защитят наших родителей на старости лет. Когда деньги текут к нам, это значит, что с нами удача; они указывают на нашу счастливую звезду еще больше, чем на успех. Видя, как я за завтраком слишком быстро ем кукурузную чжоу, мой дед, который на себе испытал, что значит мучиться животом от голода, произносил вслух одну и ту же молитву: «Досточтимый бог денег, да посетите вы наш дом, да устремится ваш взгляд на этого ребенка». Это была молитва богу Цай-Шэнь, богу богатства. Тогда мне было невдомек, какой смысл несет в себе этот ритуал, но очень скоро я понял, что должен буду зарабатывать деньги – для моей семьи, для моей страны.

Чао говорит эти слова, следя за взглядом своей возлюбленной, который никуда не направлен, но полон света. Эта осознанная рассеянность означает у Инес начало того сокровенного и такого долгого процесса, который называется принятием себе подобного.

Назавтра во второй половине дня, как бы оправдываясь за свою тягу к миру материального, достоинства которого он ей расхваливал, Чао по почте посылает Инес стихотворение Ван Вэя[47], аккуратно переписанное на китайском и на французском. Он использовал плотную рисовую бумагу и тонкое перышко.