Книга Искатель, 2007 № 03, страница 38 – Журнал «Искатель», Виталий Прудченко, Евгений Прудченко, и др.

Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор — пыльный и загаженный. На стенах — пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом — сложенные стопками книги.

Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна — небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополамспинкой. Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы — белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.

Из-под одеяла выполз тихий голос:

— Это ты?

Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.

— Нет. — Помолчал и добавил: — Он погиб.

— Я так и знала. — В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.

— Его убил Алкалоид. — Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?

— Джидда, — позвал Сушеницкий.

Она продолжала молчать.

— Джидда, — настойчивее повторил Сушеницкий, — Джидда. — Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:

— Ты кто?

— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.

— Ты из милиции?

— Нет. Я ищу Алкалоида.

Она вздохнула:

— Ты его не найдешь.

— Почему?

— Его никто не может найти.

— Я найду.

Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:

— Как погиб Жостер?

— Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом в сердце.

— Он не мучился?

— Не успел.

Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.

— Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.

— Ты знала?

— Да, знала, — Джидда зло глянула на Сушеницкого. — Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… — она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.

— Ты хотела сказать«не нуждалась в наркотиках»?

Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.

— Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, — призналась она. — Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.

— Тебя Жостер приучил?

Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:

— Алкалоид?

Она опять молчала — долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил: