Книга Посмотри в ее глаза, страница 129 – Людмила Мартова

– Признаться, я тоже так считаю, – жестко сказал Евгений Макаров. Время сантиментов кончилось. С сегодняшнего утра у него в производстве числилось еще и нераскрытое убийство. – А еще я считаю, что это вы убили Константина Левшина.

Головачев отшатнулся, как будто увидел змею.

– Что? Костик убит? Кем? Когда? За что?

– А то вы не знаете? Об этом тоже с утра гудят все Излуки. А что касается вопроса «за что?», то Левшин догадался, где прячут Лизу. По какой-то причине он не мог выдать преступника. Хотя почему по какой-то. Он не мог выдать вас, испытывая к вам дружеские чувства, но и девочку жалел, тем более внучку Ивана Петровича, к которому он относился хорошо. Поэтому он дважды попытался намекнуть Екатерине Ильинской на то место, где Лизу можно найти. Кстати, благодаря ему и его подсказке мы ее и обнаружили.

– Господи, а Катя-то тут при чем? – Головачев провел ладонью по лбу.

Вид у него стал какой-то измученный, почти больной.

– Притом, что вы и ее пытались убить. Трижды. Объясните, кстати, за что? Что такого было в том рецепте, который вы украли из ее комнаты? Карточку фитнес-клуба вы потом подбросили в магазин, чтобы перевести подозрения на Тимофея Бортникова, но все же зачем такие сложности?

– Послушайте, – медленно проговорил художник. – Я знаю, что вы не поверите ни одному моему слову. Но я ничего этого не делал. Я не нападал на Катю, она мне понравилась. Я пытался ухаживать за ней, потому что вдруг поверил, что это именно та женщина, с которой я могу быть счастлив.

– Она видела кастрюлю с кашей у вас на плите. Вы варили ее, чтобы накормить Лизу?

– Боже мой, какие глупости. Я сам всегда ем кашу на ужин. Это полезно, а я слежу за своим здоровьем. Стараюсь правильно питаться. – Он снова потер лоб, словно у него невыносимо болела голова. – Папа…

Гуляев дернулся, как будто на него плеснули кислотой. Слышать это обращение из уст человека, подозреваемого в его несчастьях, ему было невыносимо.

– Папа… Послушай… Много лет назад ты уже совершил одну непоправимую ошибку. Ты тогда решил, что я виноват в смерти Мишки. Боже мой, только представить, что я могу убить ребенка… Если бы ты тогда хотя бы со мной поговорил, мы не провели бы двадцать с лишним лет вдалеке друг от друга. Все было бы иначе, вообще все. Но сейчас… Сейчас ты повторяешь ту страшную ошибку, папа. Не делай этого. Я не похищал Лизу, не требовал с тебя выкуп, не нападал на Катю и не убивал Костика. Папа, услышь меня! Хотя бы сейчас. Поверь, я ничего этого не делал.

На этих словах Василий Васильевич Головачев сел на пол, закрыл лицо руками и заплакал. Громко, отчаянно, навзрыд, как плачут только дети. Гуляев и Макаров молча смотрели на него.

* * *

Тимофей с Верой возвращались в Излуки. Оба молчали. Вера сосредоточенно смотрела на дорогу, а он в окно, за которым сначала мелькали серые невзрачные дома, отчего-то щедро украшенные муралами. Те выглядели дешево и пошло, совершенно не украшая город, а наоборот, словно стирая его старинную идентичность.

Центральные улицы перекопали, на них полным ходом выкорчевывали деревья, проезд и тут, и там был запрещен, город задыхался в пробках, и Вера ругалась сквозь зубы, кляня наехавших в ее город варягов, словно поставивших цель уничтожить тут все живое. При всей любви к Вере, до этого чужого города и его власти, лишенной не только художественного вкуса, но и, похоже, разума, Тимофею не было никакого дела.