Книга Приближение, страница 93 – Довон Ко

Даже дышать приходилось осторожно. Допусти он хоть одну оплошность – вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня.

Пёнун сделал паузу, собираясь с мыслями. Пустое помещение усиливало и разносило эхом звук – стекол не было, да и рамы еще не установили. Если говорить слишком долго, его могут услышать. Но если подняться выше, то и спрыгнуть уже не получится.

Ему нужно выбрать: бежать или воспользоваться возможностью, чтобы наконец сказать правду вслух.

Перед закрытыми глазами всплыло видео, которое он увидел несколько недель назад. Сын, со связанными руками и ногами, стоит у бассейна. Смех, насмешки, издевательские выкрики. Бейсбольная бита со всей силы опускается на дрожащую спину.

Пёнун резко открыл глаза. С экрана телефона, который он сжимал, как спасательный круг, на него спокойно смотрела Суён. Женщина, за которой он следил два года, теперь была единственным человеком, кто мог его выслушать.

Он поставил ногу на ступеньку и, с трудом разжимая онемевшие губы, заговорил:

– Кёнхён просто хотел избавиться от мучений. Разве пытаться выжить – это преступление? Ему бы не позволили уйти. Если бы он ушел, все бы поняли, что это может сделать любой. Я ничего не знал. Даже после его смерти не знал. Думал, это был несчастный случай…

Похороны прошли тихо. С одной стороны, из-за ограничений, введенных во время эпидемии, с другой, из-за давления Тэхвана.

Тогда Пёнун действительно верил, что смерть Кёнхёна была несчастным случаем. Обида на Тэхвана, который ставил выборы выше чужого горя, была, но не настолько сильная, чтобы назвать это предательством. Но только после похорон он осознал, насколько тяжело скорбеть в одиночку.

Когда умерла жена, в похоронном зале было не протолкнуться. Все оплакивали ее, выражали соболезнования, кто-то искренне, кто-то из вежливости. Тогда он не мог ни слушать, ни реагировать – боль была оглушающей, но она была естественной, понятной.

Смерть Кёнхёна была другой.

Его сына не стало. Он в одночасье исчез из этого мира, исчез навсегда – и никто не вспомнил о нем, никто не оплакивал его. Пёнун не мог рассказать никому о случившемся, и из-за этого казалось, будто Кёнхёна никогда и не существовало. Он не ждал утешения. Не искал сочувствия. Но, странное дело, время от времени в нем закипала необъяснимая ярость.

Она накатывала неожиданно, без предупреждения. Порой стоило взглянуть в зеркало, и тут же хотелось разбить его кулаком или запустить в него первый попавшийся предмет, разнести вдребезги. Порой он шел по улице, заполненной людьми в масках, и едва сдерживался, чтобы остановиться посреди толпы и не закричать изо всех сил.

А потом, в какой-то момент, Пёнун перестал чувствовать что-либо вообще. Будто чувства в нем просто выключились. Дни сливались в однообразную серую массу, и он не мог вспомнить, что делал накануне, куда ходил, с кем разговаривал. Возвращался в пустой дом, машинально заходил в комнату сына и часами убирался – протирал пыль, переставлял вещи… И вот тогда ему в руки попал этот файл.

– Спустя несколько дней после похорон мне прислали конверт. Внутри было это дело. Дело Кёнхёна. Но что-то в нем было странным. Некоторые детали отличались от того, что мне изначально сказали в полиции. Сначала я подумал, что во время расследования обнаружились новые обстоятельства. Но ведь место происшествия тоже было указано другое. Это уже странно, согласитесь?