Книга Слово о Сафари, страница 122 – Евгений Таганов

В 1991 год, последний год Советского Союза, Сафарийское Братство вступало как недокрашенный нетерпеливой командой пиратский фрегат, что, распушив все паруса, летит в атаку на торговый караван. Под окончательную победу над казиношниками, пэтэушниками и переселенцами, театральные спектакли каждые выходные, чинные конные разъезды моих легионеров и 25 % дивидентов на именные акции.

Вокруг последних возник уже нездоровый ажиотаж, так что очередные 20 новых акций, выброшенных на новогодний аукцион, в полчаса были разметены по десять — двенадцать тысяч рублей. Заворчал даже Скипидар, представитель нашего главного кредитора:

— Эдак через год вы будете своим выплачивать большую прибыль, чем нам.

— А запросто, — снисходительно отвечал ему Аполлоныч.

— Ну так давайте и наших исходных полтора лимона превратим в эти акции.

— Нет, они только для нас, аборигенов.

Чуть придя в себя после сельсоветских выборов, директора зверосовхоза и рыбозавода всячески старались вставлять палки в колёса симеонскому мэру, уклоняясь от увеличившихся поборов на содержание посёлка, и грозили Севрюгину ведомственными карами. Особенно строптивился совхозный директор, потрясая в воздухе госзаказом и не желая, как требовал мэр, сокращать вдвое количество норок и оленей.

— Да, я не могу пока ещё снять вас с должности, — соглашался Вадим, — но посадить в изолятор за грубые со мной пререкания мне вполне по силам. Или каждый раз краевого прокурора будете звать себе на помощь?

Любо-дорого было на него смотреть в такие минуты. Он и в самом деле снимал свой парадный сафарийский мундир, лишь когда выезжал в командировки, в остальное время был всегда только в нём, как бы говоря своим мундиристым видом любому собеседнику, что признаёт строго военный стиль управления. Мы с Аполлонычем, глядя на него, и сами опарадились. Было в этой униформе что-то такое особенное, что здорово расправляло плечи и добавляло приятную надменность в общении с окружающими. Кроме того, мы все четверо (включая Зарембу, заменившего уехавшую учиться Катерину) раскатывали по острову в самодельных электроавтомобильчиках Шестижена, переделанных из болгарских электрокаров, имели своих персональных секретарш, которые записывали за нами каждое слово, без нашего прибытия не начиналитеатральные премьеры и музыкальные концерты. На вершине Заячьей сопки уже были присмотрены места для дополнительных командорских резиденций, и даже в Лазурный мы отправлялись на отдельном командорском катере.

Таким образом, пик упадка советской номенклатуры для нас превратился в пик расцвета номенклатуры симеонской. Не мешал даже «Великий уравнитель» — компьютер, который уже не просто вторгался в личную жизнь, а нагло сидел на пуховичке в спальне напротив супружеской кровати и зорко всё подглядывал. Для многих галерников стало настоящей манией проверять по монитору каждый вечер, кто и что именно в этот день в Сафари себе приобрёл. Но особых протестов не раздавалось — все не то чтобы привыкли, а как бы понимали, что любое соглядатайство в домашней среде обитания из порока становится санитарной добродетелью, превращая скромных обывателей в вольные личности, которые не боятся никаких досмотров и суждений.

Наверно, и во всей стране социализм никогда бы не кончился, если бы каждый вот так мог заглянуть к своему начальнику на кухню и, кроме микроволновки и второго телевизора, не увидеть там ничего особенного. А то вон как в разных Московиях разорались о привилегиях и неравенствах, что даже на дальневосточном острове слышно. В Сафари же обсуждение командорских доходов было темой разговора разве что для самых зелёных стажёров, остальным она лишь скулы зевотой сводила.