Книга Слово о Сафари, страница 188 – Евгений Таганов

— Коллективизм? — В умеренной дозе то, что нужно.

— Самые обаятельные особенности симеонской жизни? — Цокот конских копыт и охота с арбалетами на оленей.

— Увлечения? — Почти у каждого.

— Оригинальность? — А это у кого как выходит.

— Довольство? — Выше крыши.

— Моральные ценности? — Заметно отличные от общепринятого стандарта.

— Счастье? — Смотри пункт «Довольство».

— Движение вперёд? — Есть, но уже не такое резвое, как раньше.

— Правы ли мы после всего этого? — Ну, это как посмотреть и оценить.

Прошло 10 лет. Время, как водится, разложило всё по своим полочкам и ячейкам. Сафарийское, вернее командорское, рассеяние не закончилось, когда наш самолёт в июне 1998 года взял курс на Москву. Попав на свои конечные точки, мы года полтора пытались там прижиться, но, так в этом и не преуспев, поехали дальше, уже за пределы страны. Почему не прижились в больших шестикомнатных особняках в Подмосковье, Сочи и Краснодаре? Да потому, что жилищный комфорт не ограничивается стенами особняков. А выйдя за красивую железную калитку, мы получали такой адреналин, от которого давно отвыкли. С грязью, мусором, нищетой, агрессивным хамством ещё можно было как-то примириться. Но вот с хамством пассивным — не получалось. Когда в маршрутке, троллейбусе, электричке в семидесяти сантиметрах от тебя некий хомо сапиенс достаёт мобильник и на голубом глазу начинает звонить своему приятелю или приятельнице, даже не предполагая, что посягает на душевный покой своего соседа, — это уже полный alles.

Первые поиски заграничного пристанища тоже не увенчались успехом. Все патентованные Парижи, Лондоны и Берлины при ближайшем рассмотрении оказались по своей ауре ничуть не лучше Москвы. Маленькие баварские городки технологически выглядели самым идеальным местом, но постоянный рентген немецких взглядов, которые даже на французов смотрят как на неопрятных животных, был вполне равен пассивному хамству российских каннибалов. В конце концов нам удалось зацепиться за самые края Европы: маленькие городки Ирландии, Португалии и Кипра, и лишь один Аполлоныч рискнул стать на якорь в центре Рима. Видите ли, ему там приглянулось тотальное пренебрежение итальянцев английским языком, да и мостовые, выщербленные триумфальными колесницами Цезаря, чего-то стоили.

Обосновавшись в своих новых ипотечных двух-трёхкомнатных квартирках, мы, наверно, с год наслаждались абсолютным покоем, избегая контактов с соотечественниками и довольствуясь компанией лишь собственных жён. Те, естественно, были этим весьма довольны, щебеча по телефону товаркам на Симеон, что у нас-де «новый медовый месяц, плавно переходящий в медовый год».

По договорённости со сменщиками-командорами наши нынешние сафарийские обязанности состояли в предоставлении временного пристанища для путешествующих симеонцев и в написаниипериодических корреспонденций для «Нарцисса» — непыльная должность своего рода спецкоров островной многотиражки. При проживании на западе России это было достаточно нелепо, зато при попадании на задворки Европы обернулось вполне убедительной экзотикой. Как, должно быть, славно звучало для уха владивостокских журналистов читать в симеонской газетёнке: «Как передал наш португальский корреспондент», «Как подчёркивает наш ирландский собкор», «Как утверждает наш постоянный автор на Кипре»! Вот и приспособились совмещать полезное с сибаритным. Чухнов, тот со временем раздухарился ещё больше: оформил себя тележурналистом и в одиночку с помощью спутниковой тарелки гнал корреспонденции из Италии для Симеонского телеканала.