Книга Слово о Сафари, страница 86 – Евгений Таганов

По счастливой случайности Симеонов остров выпал на последний год его странствий. Наш сафарийский уклад (а особенно актовый зал строящегося ПТУ в качестве театральных подмостков) настолько очаровал его, что ни о каком половинчатом дачничестве и речи не было — немедленно только в полноправные фермеры. С тем же восторгом он принял и наш принцип семейственности, немедленно граждански подженившись на одной из симеонских продавщиц, и стал вторым нашим официальным двоежёнцем: дома, в Москве, у него оставались законная жена и дочь-подросток.

Хорошего роста, спортивный, широкоплечий, всегда благожелательный и остроумный, он быстро стал нашим четвёртым вице-командором и так ладно вписался в сафарийскую элиту, что вызывал в памяти первые недели нашего знакомства с Воронцовым, и мы вскоре уже рассматривали его как самого вероятного кандидата на вступление в правящую зграю. Ни Адольф, ни Шестижен, ни Заремба на эту роль по некоторым соображениям не тянули.

Утопический социализм был когда-то институтским увлечением Ивникова, и теперь он мог с полным основанием сопоставить теорию с практикой, называя Сафари смесью платоновщины с татарщиной. Павел лишь довольно жмурился от такого определения и готов был обсуждать с ним любые нюансы нашей деятельности. Удивительно, но к Ивникову мы, трое командоров, почему-то не испытывали ни малейшего ревнивого чувства. Были даже довольны, что главныйпатрон наконец нашёл себе равного собеседника и нам больше не надо напрягаться, чтобы соответствовать его заумным выкладкам.

Даже в спорах о литературе они удивительным образом дополняли друг друга. Как должное восприняв литературный нигилизм Воронцова, Ивников в свою очередь приохотил его к собственному тайному пониманию беллетристики.

— Ты читал «Дон Кихота»? Нет? А ты прочти.

— Да не буду я читать эту дребедень! — отмахивался сафарийский генсек.

— Ты прочти тридцать страниц, а потом я тебе что-то скажу, ты запоем прочтёшь ещё восемьсот, и это станет в твоей жизни главной книгой, — настаивал московский режиссёр.

— Ну и прочёл тридцать страниц, — говорил Павел через два дня. — Говори свою великую тайну.

— А великая тайна в том, что это роман не про придурка в медном тазике, а про человека, с которым никто не может справиться: ни герцоги, ни уголовники, ни честные обыватели. И справиться с ним удаётся через восемьсот страниц лишь с помощью обмана, когда ретивый студент надевает на себя рыцарские доспехи и побеждает Дон Кихота. То есть Дон Кихот не только непобедим, но и вынуждает весь окружающий мир жить по своему рыцарскому закону.

На моей памяти я ещё никогда не видел такой озадаченности на лице Великого и Ужасного.

— Да, наверное, мне придётся прочитать теперь всё это до конца, — вынужден был он признаться Ивникову.

Чуть у нас пообтёршись, бичующий москвич тут же приступил к главному делу своей жизни — созданию Сафарийского драмтеатра. Его не смущали ни разгар строительного сезона, ни тридцатиградусная жара, ни отпуска во всех остальных наших студиях и кружках. Выхватывал прямо из воды какую-нибудь зазевавшуюся туристку и вёл в галерный фотопавильон на актёрские пробы, и так ухитрялся любому заморочить голову, что тому легче было спеть или продекламировать стихи, чем отказаться.