Книга Другая сторона стены, страница 110 – Надежда Черкасская

– Вы о чем вообще? – одновременно спросили ничего не понимающие Ира и Дима, – о каких шишках и эльфах вы тут говорите?

– Это, наверное, что-то про Санта-Клауса, – предположил Дима, – Паша же занимается фольклором. А шишки на рождественских елках. Знаешь, украшения такие делают.

Я пожала плечами и, улыбнувшись, посмотрела на Пашу. Он чуть придвинулся и, сжав мое запястье, сказал:

– Тогда мы с тобой съездим, обязательно, – сказал он, – в следующем году, идет?

– Идет, – я живо кивнула, – и только попробуй забыть об этом!

Мы скрепили нашу договоренностьрукопожатием и пошли дальше, на ходу обсуждая любимую книгу, а озадаченные Дима и Ира направились следом, в молчании наблюдая за странным диалогом, наполненным не известными им словами.

***

Паша вывел нас к лесу и реке, но не к большой, по которой мы почти неделю назад прибыли в поселок, а к ее довольно узкому притоку, который, очевидно, в отсутствие особой фантазии у местных жителей, назывался незатейливо – Поречка. Справа за лесом, в том месте, где Поречка делала небольшую излучину, виднелись в зарослях рогоза маленькие домики – Паша объяснил нам, что это дачи тех местных, которые жили не в частных домах, а в двухэтажках, что были раскиданы по поселку. Слева река лежала на открытой местности, над ней был перекинут добротный деревянный мост, конец которого скрывался в высоком темном лесу.

Вдали над рекой угадывалась едва заметная ускользающая дымка – утром стоял густой туман. Я поневоле остановилась, завороженная этим зрелищем: серо-голубой гладью воды, лесом, следующим за делающей изгиб рекой, тонкой прозрачной завесой, медленно рассеивающейся в наступающем дне.

Паша уже стоял на мосту, он поманил нас за собой, указывая на лес, в котором мост заканчивался. Я послушала его, сделала несколько шагов и вскоре подошвы моих резиновых сапог глухо застучали по ровным доскам. Дима и Ира отстали – Лебедев имел неосторожность сказать вслух, что он так до сих пор и не понял, как строят мосты. Ира едва не залепила ему затрещину, в очередной раз сказав, что не поможет ему сдать конструкции, а потом схватила его за рукав, наклонила над водой и стала что-то объяснять.

– Родители у него мостовики! – донеслось до нас.

Мне хотелось спросить у Паши, что там, за лесом, но я боялась нарушить молчание. Казалось, что мир затих, хотя в нем все еще были шелест листьев на деревьях, еле слышное журчание воды, звуки наших шагов и пение далеких, не видимых нам птиц – где-то вдали они сидели в ветвях, потом вспархивали и улетали. И совсем уж далеко – в самой чаще леса была слышна извечная его стражница – одинокая серая кукушка.

Услышав ее, Паша грустно улыбнулся сам себе и посмотрел в небо, а потом, повернувшись ко мне, остановился и сказал:

– Ты знала, что кукушка – это девушка, которая тоскует по погибшему возлюбленному и вечно зовет его? Это она так плачет. Как ты думаешь, сможет ли онакогда-нибудь… не забыть его, конечно. Но сможет ли она отпустить его?

О ком он тогда говорил? О птице ли?

– Я не знаю, – ответила я, – но я бы хотела, чтобы она смогла.

– Я тоже, – тихо сказал он.

Ира и Дима, все еще переругиваясь, наконец, нагнали нас.

– Когда вернемся в город, заставим его пойти в деканат и написать заявление на отчисление. Я больше не могу, – говорила запыхавшаяся Ира.