Книга Другая сторона стены, страница 163 – Надежда Черкасская

– Барышня! – она издала вопль, больше походящий на всхлип, и кинулась к моей кровати. – Что же это с вами случилось? Вчера ведь здоровые легли!

– И правда, Софья Николаевна, – Варвара была спокойнее, но и в ее глазах мне виделась тревога. Она подошла ближе и положила руку мне на лоб, чтобы через секунду отдернуть ее.

– Да вы ведь совсем пылаете! – удивленно протянула она, – сейчас же отправлю за доктором.

Меня вовсе не прельщала возможностьбыть застигнутой Розановым лежащей с растрепанными волосами, в ночной рубашке и капоте, и я выразила вялый протест, понимая, однако, что без Анатолия не обойтись сегодня никак.

– Хорошо, зовите, – все же согласилась я, правда, с одной оговоркой, – но только в том случае, если у него нет других срочных дел – никто не рожает и не умирает, тогда уж точно можно.

Кивнув мне, Татьяна умчалась выполнять поручение сестры, а Варвара села со мной рядом.

– И что же это с вами приключилось? – она покачала головой, – вот, говорила ведь я, что нужно одеваться теплее, а вы не слушали.

– Куда уж еще теплее? – удивленно возразила я, – да и не то чтобы я так уж часто куда-то ходила.

– Не бережете вы себя совсем, – не унималась Варвара, – как есть, не бережете.

Конечно, это было не так, но надо было соблюсти ритуал, какой обычно делается в таких случаях: заболевшая хозяйка, предоставленная заботам благовоспитанной горничной или другой прислуги, обязательно оказывается легкомысленной и не думает о собственной безопасности, а потому подвергается осуждению со стороны последней. Я вот, например, оказалась виновата в том, что слишком легко одеваюсь. Впрочем, заботы Варвары выглядели вполне себе искренне и, доверившись им, я позволила себе провалиться в недолгое забытье.

Есть что-то удивительно сказочное в том безвременье, в которое попадает человек, оказываясь между сном и явью. Пребывая на границе этих двух миров, ты будто оторван от каждого из них, но при этом чувствуешь то, что происходит в обоих. Можешь слышать чьи-то голоса и шаги, видеть свет, который проникает под опущенные веки, чувствовать холод или тепло. Разум же пребывает где-то в совсем других краях, и только ощущения тела могут вернуть его обратно.

В тот день со мной тоже было так. Сначала я провалилась в дремотное безмолвие, ощущая только разливающийся по телу жар, потом мне показалось, будто я попала в густой лес, по которому блуждала, пока из-за деревьев не начали пробиваться лучи яркого солнца. Один такой луч остро и больно полоснул по моим глазам, от чего я охнула и открыла их.

Ко мне приближался силуэт. Я подумала, что это должен был быть Розанов, но он оказался до такой степени не похож сам на себя, что мне пришлось сосредоточиться и напряженно всмотреться в вошедшего. У силуэта – слишком высокого для Розанова –были пепельно-русые волосы, медленные движения рук и длинный коричневый сюртук с зеленым атласным пятном, оказавшимся галстуком. Потом силуэт заговорил, и к тому моменту, когда в его голосе послышались первые нотки чуть слышного акцента, ко мне окончательно вернулось зрение, а с ним – от ужаса от увиденного – и способность говорить.

– Что вы здесь делаете?! – возмущенно воскликнула я, глядя на Яна Казимира. – Я сейчас позову солдата!

– Однако, добрая встреча, – ухмыльнулся поляк. – Я пришел вам помочь, а вы уже с порога обозначили свою ненависть ко мне. Так не годится.