Книга Другая сторона стены, страница 166 – Надежда Черкасская

– Могли бы с этого и начать, – ответила я, – и разговор бы сложился намного удачнее. Что вы за человек, пан Маховский?

– Это только предстоит узнать. А может, и нет, – неопределенно сказал он. – А ведь у вас жар совершенно ужасный, словно вы подхватили какую-то тропическую лихорадку! – удивленно воскликнул он, извлекая из-под моей руки термометр, – постойте-ка.

Он снова наклонился и начал что-то искать в сумке, а через полминуты явил миру какую-то склянку и ложку.

– Вот, выпейте-ка, – он щедро налил содержимого склянки в ложку и ткнул ею мне чуть ли не в нос. Пришлось послушаться – я решила, что за неимением другого доктора мне выбирать не приходится. Можно было, конечно, положиться на Варю и ее припарки с настойками, но кто знал, к какому исходу может привести их неверное использование? Понадеявшись на то, что Ян Казимир действительно не задумывает мятеж, а если и задумывает, то начнет он явно не с моего убийства, я решила довериться ему хотя бы на пару минут.

– Вот, теперь спокойно полежите, – он снова положил руку мне на лоб, и она была все такой же холодной, – а если не станет легче, то придется делать укол. А еще мне нужно вас послушать.

– Укол? – вскрикнула я. Прежде я, конечно, слышала о шприцах, но совсем ничего не знала о том, что колют больным.

– Успокойтесь, – Ян Казимир поднял руку в примирительном жесте, – у нас, может быть, и два термометра, но шприц всего один, и он сейчас у Розанова. А если вы и дальше будете так громко выражать свои чувства, то я усыплю вас эфиром – уж поверьте, этот урок из трудов Пирогова[2] я усвоил очень хорошо.

Он снова наклонился над сумкой и теперь извлек из нее какую-то длинную деревянную трубку, которая уже не была для меня какой-то диковинкой.Стетоскоп я видела и раньше – когда я болела, наш старый покойный доктор простукивал и прослушивал меня именно этой вещицей. Но одно дело старый покойник, другое – до сих пор раздражающий и пугающий меня Ян Казимир.

– Не бойтесь – прикасаться к вам я не буду, – словно предугадав мои мысли, сказал он, – а если и коснусь случайно, то такова работа врача. Ваша репутация не пострадает. По крайней мере, если и пострадает, то куда меньше, чем от той лесной встречи. Мауриций, кстати, тоже хорошо ее помнит, поэтому и признал вас, как родную.

– Да можете ли вы не припоминать эту встречу каждую минуту? – спросила я, поглаживая голову кота. Тот мурлыкал так громко, что казалось, будто в комнате по полу катается маленький шар.

– Увы мне – не могу, – поляк картинно вздохнул, – вы, видимо, наложили на меня заклятье.

– Какое еще? – возмутилась я.

– Вы прокляли мою душу из-за того, что я назвал ваших императоров плохими словами.

– Уймитесь, Маховский, у меня и в мыслях не было вас проклинать! К тому, же они не только мои императоры. Если вы не страдаете старческим слабоумием, то должны помнить, что Николай Павлович еще и короновался в Варшаве.

– Помолчите и дайте мне послушать вас, – оборвал он меня, и мне пришлось подчиниться. С минуту он, наклонившись над трубкой, водил ей то вправо, то влево, вверх и вниз, при этом, сам он дышал тяжело, и я совсем не понимала, как он умудряется слышать на фоне этого своего дыхания хоть какие-то отголоски моего.

– Что ж, пожалуй, ваше дыхание чисто, что уже вселяет надежду, – удовлетворенно промолвил он и ловким движением положил стетоскоп обратно в сумку. Так о чем мы говорили…? Ах, да. Проклятая неприкаянная душа.