Книга Другая сторона стены, страница 76 – Надежда Черкасская

Мне холодно не было, но зато что-то будто давило на голову и глаза, делая мир каким-то нереальным, будто просвечивающимся сквозь пелену или стеклянную витрину. Это было не в первый раз – иногда я ловила себя на мысли, что окружающая обстановка будто бы только разрешает мне смотреть на нее со стороны. Это состояние часто возвращалось, но я не знала, что с ним делать, и списывала все на стресс, связанный с учебой и…

Я снова стою на крыльце университетского корпуса. Ира и Дима снова хватают меня, чтобы я не упала. Без них я бы не пережила все это.

Если бы он был жив, что бы сейчас с нами было? Могли бы мы быть вместе, или тогда нам обоим просто так казалось?

В своей вязкой и неприятной полудреме я дернулась, будто упала с высокого бордюра, и от этого открыла глаза. От синтепоновой подушки болела шея. Мама терпеть такие не могла, и мы всегда спали на перьевых, но тут выбирать не приходилось. Сев на раскладушке, я нашарила на столе электронные часы со светящимися зелеными цифрами – на ночь я прикрывала их какой-то картонкой. Так всегда делала моя бабушка. Часы показывали половину второго – пора бы уже уснуть, потому что вставать через шесть часов, чтобы снова полдня дышать старой штукатуркой.

Я встала, надела олимпийку деда, натянула стоявшие у порога кроссовки и вышла на улицу. Только тогда я поняла, почему горела лампочка.

– Досуг для тех, кому за двадцать, – усмехнулся Паша. Было прохладно, но он вышел как-тосовсем налегке: в шортах и расстегнутой кофте, надетой на голое тело. Он уже докурил и теперь вертел в руке затушенный бычок. Черные волосы на этот раз не были собраны в хвост и создавали ауру этакого романтического героя из какого-нибудь рыцарского романа.

– Жаль, не нашли ничего сегодня, – я неловко плюхнулась рядом с ним и стала рассматривать свои ноги в запыленных кроссовках, – когда теперь попробуем пробраться внутрь?

– Не знаю, – честно ответил он, – впрочем… слышала, что в столовке сегодня говорили? Завтра день поселка. Правда, не знаю, как они будут праздновать. Девчонку ведь так и не нашли.

– Да уж… – вздохнула я, – а не отменят?

– Вряд ли. И найдут ли девчонку… тоже вряд ли. Почему-то кажется так, – сказал он, повернувшись ко мне.

Под ногами тихо шелестела трава, потрескивание сверчков иногда прерывалось щебетом какой-то ночной птицы. Иногда налетал прохладный ветер, и тогда листья на деревьях вздрагивали, а Пашины волосы закрывали ему лицо. Он отбрасывал из назад и, смотря то на меня, то на небо, молчал. Так мы просидели еще несколько минут, пока я не спросила:

– Почему говорят, что история не терпит сослагательного наклонения?

– Терпеть не могу эту фразу, – он усмехнулся, – история – это и анализ в том числе. А как ты проанализируешь ситуацию без разных вариантов ее течения и исхода?

– Я думала об этом. И о том, что никто не может нам помешать в наших мыслях. О том, как что-то могло бы быть иначе.

– Ты любила его? – вдруг спросил он. Вопрос ударил меня, как молния бьет в дерево, расщепляя его на части.

– Ты любила его, а он умер. Или погиб, – повторил он.

Как в глупом готическом романе, в этот момент налетел порыв ветра и заморосил дождь. Я отшатнулась от Паши и вскочила на ноги, он попытался меня удержать.

– Не спрашивай, пожалуйста, – я знала, что веду себя некрасиво, что можно вернуться, сесть и рассказать ему всё, но я не могла. Какая-то неясная, поднявшаяся из глубин сознания паника охватила меня и сковала всё тело болью, даже челюсти еле двигались, стало холодно, и я испугалась, что у меня начнут стучать зубы.