Книга Дочь поэта, страница 106 – Дарья Дезомбре

— Я похож на бульдога, — поморщился Двинский.

— На римского сенатора, — утешила его Анна.

Он и правда казался патрицием, аристократизм стиля подчеркивали две дочери, держащие его крепко под руку — каждая в ярких шелках (Валя — назло иль вправду, накануне простудилась и на церемонию вручения премии ехать отказалась). Платья сестер, одинакового покроя, струились античными же складками: одно ярко-малиновое, второе — ослепительная бирюза. Цель их была не подчеркнуть глаза или фигуру носительниц, а только оттенить будущего лауреата — благородство впитывающего свет густого черного — рядом с их отражающими свет переливами; твердо застывшая структура рядом с дышащим волнообразием. Обе дочери походили на яркие тропические цветы. Это был тройной эстетический удар под дых. В том же зеркале за спинами Двинских маячила и моя унылая особа в сером брючном костюме. На меня платья не шилось — да и с чего бы? В любом случае у Двинского было только две руки, под которые он мог взять лишь двух дочерей. Дело третьей было маленькое: незаметно прошмыгнуть в арьергарде. Я и старалась остаться невидимой — не то чтобы это оказалось слишком сложно. Шаг назад — и вот ты уже не входишь в кадр, а сидишь в одном ряду с будущим лауреатом, но вроде как не имеешь к нему никакого отношения: так, затесалась средь публики с интеллигентными лицами.

Тем временем на сцене с расшитым двуглавыми орлами бархатным занавесом шло действо, оживляемое двумя ведущими. Вал за валом накатывали претенденты на лауреатство в разных номинациях, раздвигался бордовый бархат занавеса, что-то проецировалось на экран. Иногда на подмосткивыплывал оперный дуэт — она в декольте, он с мощным животом — и исполнял нечто из Чайковского. Опера предполагала культурную преемственность — от Петра Ильича и до наших, ничем не хуже-с, дней. Дальше следовали аплодисменты, вручение подарков от спонсоров, благодарственная речь отяжеленного вожделенной статуэткой счастливца. Я начинала дремать.

Все это напоминало пошлый в своем незамутненном довольстве провинциальный междусобойчик. И об этом мечтал Двинский? Просто удивительно! Наконец прозвучали его имя и фамилия, зал ровно захлопал, Двинский поднялся со своего места и пошел вдоль ряда, мимо меня, мимоходом отдавив мне ногу. Вбежал — как мальчик — резво на сцену: кажущийся во фраке еще выше обычного, доброжелательный, спокойный, самой расслабленностью своей намекающий, что все тут происходящее — единственно возможный исход. Помахал в воздухе над головой статуэткой, послал воздушный поцелуй дочерям.

Камера тут же выхватила их из зала — блеск шелков, непрошеных слез — и воспроизвела на огромном экране за спиной лауреата. Вместо своей порции благодарностей Двинский прогудел в микрофон воспоминание о дочке Аннушке, что описалась в один из творческих вечеров на Мойке, 12, а было ей лет восемь: видать, не выдержала папкиной поэзии. Аннушка, держись на этот раз! Анна на экране рассмеялась, зал рассмеялся вместе с ней.

— Бедная девочка, — услышала я рядом. И, повернув голову, увидела пожилую пару. Оба в кофтах — старик и старушка, чьи признаки пола уже давно стерты, так что непонятно — где бабушка, а где дедушка. А ведь они примерно одного возраста с Двинским, однако — почувствуйте разницу! — подумала я с гордостью.