Книга Дочь поэта, страница 109 – Дарья Дезомбре

— Черт. Я думал, вы об этом никогда не узнаете, Ника. Позор, конечно.

— Если не хотите, можете не рассказывать… — быстро пискнула я.

— Ну уж нет. Лучше я, чем эти досужие сплетники. Стихи писать, Ника, не грех. На любую тему, разве нет? Как там у пророка Иеремии: «Извлеки драгоценное из ничтожного и будешь как уста Мои». Из ничтожного, потому что ничего другого-то в нашем распоряжении нет, как ни ищи. Короче. Пару лет назад ко мне прибились несколько молодых поэтов. Премии проедаются быстро, а постоянных заработков у меня никогда не было. Одним словом, они предложили мне переводить на русский стихи одного киргизского сатрапа. И я польстился на гонорары. Думал, сделаем групповой перевод его шняги, а точнее — от себя напишем, и всем будет счастье. И киргизу, и юным поэтам,и мне, грешному.

— А что вышло?

— А вышел скандал. Выяснилось, что киргизский царек — убийца и злодей. А я, значит, подхалим и коллаборационист преступного режима. И письмо мое ему выволокли на просторы, кхм, интернета.

— А что в письме?

— Да глупость всякая. Мол, считаю за честь переводить ваши вирши. Половина народу из нашей тусовки бросились меня костерить на своих страницах… Хвала богам, их никто не читает. Но некоторые все-таки здороваться перестали. М-да.

Он болезненно поморщился. Увеличил снова звук.

— В конце концов, ваш Пушкин тоже оды Николаю писал, — почти выкрикнул он. — А Тарковский юношеские стихи Сталина переводил. И что?! Меньше стали, ничтожнее?

— «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! — медленно произнесла я. — Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе».

— Пушкин?

Я кивнула.

— О Байроне.

— Вот-вот, — он насупился. — Черт, испортили такой прекрасный вечер. Можно сказать, отняли у моей биографии. Сволочи!

— Это я виновата. Зря спросила, — выдохнула я.

Он похлопал меня по руке.

— Бросьте, Ника, вы все равно бы узнали. Рано или поздно. Просто неприятно упасть в ваших глазах.

— Ерунда, — сказала я. Мы как раз остановились у светофора. Красный свет падал на дорогое мне лицо. Тяжелые веки были прикрыты. — Вы не можете упасть в моих глазах. Вы — мой отец.

Все было так, как я себе и представляла. Только лучше. Воображение мое — инструмент, отформатированный на «не пошлость», вряд ли согласилось бы со столь романтизированной реальностью — ночь, и сопровождающая нас в пути полная луна меж верхушками сосен, и скрипки Вивальди, и отблеск той же луны в мелководье залива. Двинский был счастлив, расслаблен, нежен, глядел на меня влажными глазами. Дочек и должно быть три, а, Ника? Как у короля Лира. Будешь моей Корделией? Суть Троицы. Бессилен трижды разум. Вечные три попытки. Тройка карт, три богатыря, три волхва, три медведя, три танкиста. Он посмеивался, оглаживал меня по руке. Ты задаешь новый ритм и смысл моему существованию, дочка. Раз, два, три. Вальсирующий. Как считаешь, не поздно мне еще пуститься в пляс?

В ту же ночь, оказавшись впервые в его комнате и подивившись царившему в ней идеальному порядку, я помогала ему снять тесный смокинг. Встав за его спиной, заправским лакеем я стягивала рукава, будто освобождала от старой шкурки-кокона. Для нас обоих, думала я, началась новая жизнь.

— Я почти дописала мой роман, — сказала я, повернувшись к нему спиной и аккуратно раскладывая на спинке кресла смокинг.