Книга Дочь поэта, страница 110 – Дарья Дезомбре

— Умница. — Он подошел ко мне, развернул к себе, взяв за руки и трижды расцеловав в щеки, добавил последний поцелуй — как контрольный отцовский выстрел — в лоб.

— Почитаешь? — обращаться к нему на «ты» вдруг стало легко.

— Конечно. — Он погладил меня по щеке. — Спокойной ночи, доченька.

Выходя в темный коридор, я выдохнула-всхлипнула. Доченька. Никто никогда меня так не называл.

…На следующий день я проснулась рано. За голым окном без занавесок едва прореживался осенний день. В глухом утреннем свете лицо Славы на подушке рядом казалось неживым, и я вдруг очень испугалась, наклонилась к нему и успокоилась, лишь когда уловила едва слышное дыхание. Тихонько выскользнула из-под нагретого одеяла на холодный пол, на цыпочках вышла из комнаты. В прихожей надела прямо на пижаму плащ и сапоги, спустилась по молчаливой лестнице вниз. Оглушительно хлопнула дверью парадной. Быстрым шагом дошла до супермаркета, где уже выложили свежую выпечку. Поразмыслив, добавила к булочкам с шоколадом свежевыжатый апельсиновый сок: пора авитаминоза не за горами. И, уже проходя к кассе, заметила между шампунями и прокладками краску для волос. Задумчиво покрутила коробочку в руках: тот ли оттенок? Обольстительный каштан. Усмехнулась. Что ж. Краска с таким названием просто не может меня разочаровать. Да и потом: какая, к черту, разница? И закинула коробочку в корзину.

Дома я тихо разделась и прошла в ванную. Для неумех вроде меня в инструкции предусматривались картинки: смешать, нанести, подождать, смыть, нанести маску. Завязать полотенце тюрбаном. Сварить кофе и снять тюрбан, с любопытством взглянуть в зеркало. Ну, здравствуй, обольстительный каштан. Я снова напоминаю португальскую торговку рыбой. Разве что еще гуще стали тени под глазами, еще желтей — кожа. «От себя не убежишь, — усмехаюсь я. — Я — черная ворона, мое дело темное».

Честно дожидаясь, когда Славик проснется, и пытаясь отвлечься от запаха свежей сдобы, я разложила перед собой снимки из Костиковой папки по делу о смерти второй жены Двинского. Копии оказались не слишком четкие, да и фотографии делались без деталей — сгорбленное тело на скамейке. Двор… Что-то тут было не так. Попивая кофе, я откинулась на стуле, чувствуя затылком смутную неловкость взрослого перед детской задачкой. Ответ должен быть легче легкого, однако он все ускользает, пока ты не понимаешь наконец: это не потому, что твой мозг не способен ее решить. А потому, что он отказывается от решения. А тем временем подсознание океанской раковиной гудит тебе в уши: не надо, не надо отгадки… Сделав вид, что послушалась, я отложила снимки и взялась за отчет судмедэксперта. Причина смерти — переохлаждение.

Я вспомнила фотографии Кати в Аниной комнате: тоненькая, светлоглазая, темноволосая. Автомобилистка, она наверняка носила короткую легкую шубку — из тех, в которых выскакивают из теплой машины и недолгой перебежкой добираются до следующего источника тепла — дома, театра, ресторана. А не сидят часами под чужими окнами на ледяной скамейке. Говорят, наличие ветра и влажности увеличивает теплопотери. Ветрено и влажно в нашем городе примерно всегда. Однако температура тела снижается постепенно. Сперва включаются компенсаторные механизмы терморегуляции, позволяя продуцировать тепло через излишнюю мышечную активность — Катю начинает бить озноб. Пальцы так дрожат, что их не получается всунуть в тонкие кожаные перчатки, и она, сжав кулаки, прячет их в карманы. Затем Катя бледнеет в тон модной шубке из нежной голубой норки. Это спазм периферических кровеносных сосудов уменьшает идущий к коже поток крови: всё в тщетной попытке замедлить охлаждение организма. Совсем скоро у нее станут путаться мысли, тихонько накатит сонливость. Замедлится сердечный ритм, расширятся зрачки, она задышит все медленнее: организм попытается защитить главное — сердце. Если, положим, какой-то собачник, прогуливаясь тем вечером со своим четвероногим другом, окликнул бы одинокую фигуру на скамейке, Катя бы ему уже не ответила. Снижение температуры ниже двадцати градусов необратимо. При семнадцати наступает биологическая смерть. Сердце перестает биться. Так и не вынув сжатых в кулаки рук из карманов, Катя заваливается боком на скамейку во дворе — на заднем плане фотографии маячат приметы детской площадки. Такие площадки, говорю я себе, расставлены по всем дворам. И гаражи в глубине двора — тоже не редкость. Придвинув к очкастым глазам фотографию еще ближе, я, кажется, вижу какую-то надпись на гараже. В кадр влезает только «блю» и восклицательный знак.