Книга Дочь поэта, страница 107 – Дарья Дезомбре

— Даже я помню эту историю, — покивал старичок. — Помнится раньше, когда он ее рассказывал, она, рыдая, выбегала из зала. Но это никогда его не останавливало. Как же — такая находка, смещение акцентов — с высокой поэзии на физиологию. Ребенок и его реакция на слово. А то, что дочка каждый раз умирала со стыда… Тьфу!

Я перевела взгляд на смеющуюся Анну на экране за Двинским. Смех, если не знать контекста, бывает трудно отличить от слез… Анна и правда выросла и стойко выдерживает и поэзию, и папины шутки.

— Слышал про скандал-то? — Старуха вынула из-за манжета старорежимный платок, высморкалась и, секунду посомневавшись, закинула егов древний ридикюль.

— Что на этот раз?

— Профильный комитет проголосовал за Кураеву девять голосов, за Двинского — два. После чего премию присудили-таки Двинскому.

— Быть не может! А что члены комитета?

— Повозмущались, вестимо. Но им велели не рыпаться. Они и не рыпались. Он же теперь модный персонаж. А Кураева — что? Сидит в четырех стенах, интервью не дает, в журналах не светится. Только знай себе стишки кропает. Какая ей, к черту, премия?

— Действительно, пусть этот заглотит покрупнее напоследок. Не пронесите Нобеля, да мимо мово шнобеля. — Старичок мелко засмеялся.

Двинский на сцене как раз тряс руки всем присутствующим.

— Действительно, — скривилась старушка. — Тут ведь все люди хорошие, и поэты неплохие. Какая разница кому?

— Только заметь: лауреат-то наш за последние лет пятнадцать накропал одну переводную подборочку в «Новом мире».

— Кстати, весьма приличную.

— Это да. Только вот свою ли?

Я сидела, застыв, боясь упустить хоть слово. Двинский тем временем спустился со сцены и, проходя к своему месту, внезапно мне подмигнул. Я автоматически улыбнулась в ответ. Это правда? Ему отдали премию, наплевав на результат голосования? И никто здесь на самом деле не верит ни в его поэзию, ни, прости господи, в его заслуги перед русской литературой? Даже в ту несчастную Славикову подборку и то не верят?

Я скосила глаза туда, где за несколько профилей от меня возвышался внушительный Двинского — и выдохнула влюбленно: такому шнобелю и Нобеля дать не жаль. Ну и что? — подумалось мне. Мой отец хотел эту премию и получил, прогнув под себя всю эту завистливую кодлу литературных импотентов. Да в нем, сказала себе я, больше живой энергии и тепла, чем в них во всех, вместе взятых. Плевать на этих снобов и их голосование!

Будто услышав мои мысли, Двинский повернулся в мою сторону анфас. Тяжелые брови сдвинулись на переносицу. Все хорошо? — вопрошал его взгляд. Я кивнула.

— Все отлично, папа, — прошептала я едва слышно. — Все просто замечательно.

Еще лучше дело пошло на фуршете: официанты разносили шампанское и подносы с эстетично оформленной снедью. Птифуры и бокалы опустошались мгновенно — литературный люд уже давно не голодал, но привычка пожрать на халяву никуда не делась. Согревшись алкоголем и праздничной едой,творцы, так уж и быть, потеплели к собратьям, голоса загудели, то тут, то там в группках начали смеяться и похлопывать коллег по плечу. Двинский отчалил от дочерей, пустив их в самостоятельное плавание, те дефилировали от одной компании к другой. Я, не обладая достаточными светскими навыками, чтобы заводить беседу с незнакомцами, следовала у них в кильватере. В женской непривлекательности и отсутствии сочных шелков есть своя прелесть. Ты прозрачна. Ты невидима.