Книга Дочь поэта, страница 16 – Дарья Дезомбре

Человек, вытянувший меня с пола в туалете, залезает по-хозяйски в холодильник, вздыхает, вынимает не вместившиеся в больничный контейнер остатки бульона. Он задумчиво на меня смотрит, потом уходит в прихожую, где долго копается, а я сижу и гляжу в окно, пока бульон выкипает на сильном огне и вся кухня не начинает плыть в жарком бульонном тумане. Тем временем он возвращается, выключаетгаз и кладет передо мной коробочку.

— Что это?

Название мне ни о чем не говорит.

— Антидепрессант. — Он наливает воду из чайника. — Последнее поколение. Почти без побочек.

— Я не буду этого принимать.

— Ну и дура! — Он садится напротив, выбивает из пачки сигарету, не спрашивая разрешения, закуривает.

— Не помню, чтобы мы были на «ты». И здесь не курят.

— Вы — дура. — Он усмехается, встает, открывает форточку, из которой сразу начинает тянуть снегом и бензином. Бульонный туман сдает позиции, но не этот тип. — У вас отец умирает от рака. — Я вздрогнула, и он поправился: — Дай Бог, он выздоровеет, а может, будет еще год болеть. Вы не справитесь — тут нужно либо горевать, либо помогать. А вы пытаетесь работать в двух направлениях. Вот резьбу и срывает. Ситуативная депрессия.

— Вы точно учитесь на филолога? — То ли дело в наличии гостя в доме, то ли в ледяном воздухе из форточки (он бодрит), но я уже способна на подобие сарказма.

— Давайте-давайте. Один раз в день. Через неделю, максимум десять дней почувствуете разницу. Обещаю.

— Стану счастливой? — Я выдавливаю на ладонь таблетку. Неужели в десяти таких малышках спасение от истерик в туалетах?

Он не отвечает, а набирает номер на мобильном и, когда на другом конце снимают трубку, надиктовывает список из блюд грузинской кухни.

Мы едим, не выложив еду из крафтовых пакетов на тарелки, прямо руками. Единственная уступка цивилизации — бумажные полотенца, которые я выставила на стол вместо салфеток. В этом утробном поглощении пищи — кроме внезапной радости жизни, сочащейся соком из хинкали, маслом из горячей сдобы — есть еще момент какого-то странного единения. И оттого я неожиданно признаюсь ему — нет, не в своей любви, но озвучиваю тему своего будущего романа.

— Ого! Прямо так? — Он вытирает губы бумажным полотенцем, сминает его в комочек и отправляет щелчком в помойное ведро. — Мне кажется, там без вас столько хожено-перехожено. Все и так известно, все обмусолено сотню раз, нет?

Я смотрю на него несколько секунд: сказать — не сказать?

Его жизнь — особенно в последний год! — как стерильная комната, где все и правда давно разложено по полочкам. На каждом событии — свой ярлычок. Мы знаем, казалось, много больше о деталях окружавшей его жизни, чем он сам. Всю переписку людей егокруга, все доклады III отделения, все дневниковые записи близких и далеких… О, за два столетия мы умудрились залезть повсюду. Но чем ближе ты подходишь, чем пристальней вглядываешься в эти самые детали, тем меньше им веришь.

— Как в дурном сне, — говорю я Славику. — Ты глядишь на знакомый предмет — вот как на этот пакет из ресторанной доставки, и понимаешь, что это вовсе не пакет, а нечто совсем другое, непостижимое, — я запнулась, пытаясь объяснить, что мучило меня последние годы.

— Ну например? — Он смотрит на меня, склонив голову набок.

— Например, широко распространенное мнение о его жене. Вот что ты про нее знаешь?