Онлайн книга «Дочь поэта»
|
— Может, они с Дантесом еще и встречались? — возмущенно приподнимал Славик голову. — После всего-то! Я пожимала плечами. Может. Какая разница? — А сам-то Дантес, как думаешь… — Что? — Любил Наташу-то? Я вздыхаю. Поворачиваюсь на спину. — После ранней гибели жены и до собственной смерти в восемьдесят три года… — Смотри-ка, хорошо пожил… — Не перебивай. Так вот: за прошедшие между этими датами почти полвека мы ничего не знаем о его интимной жизни. Ни об одной связи. Логично предположить, что он оставался верен Геккерну. Их, кстати, и похоронили рядом: Дантеса, Геккерна и несчастную Катрин Гончарову между ними… — Подожди. Логично предположить, но ты думаешь, что все сложнее? Мне не хочется говорить об этом, но раз уж он спросил… — После смерти у него в документах нашли письмо из Москвы, от некой Мари. — Мари? — Имя здесь, скорее всего, изменено. Директор почтового департамента, Булгаков, легко перлюстрировал переписку, и исходя из темы… — Окей, окей. И что пишет эта самая Мари? — Что выходит замуж, за хорошего человека. — За Ланского… — Как вариант. И просит его сжечь все письма и уничтожить ее портрет «во имя тех нескольких дней счастья, что я подарила вам». — Ого! Значит… — Значит, они были. Дантес, как истинный джентльмен, уничтожает письма с портретом. Все, кроме этого, последнего. Она там еще пишет, — я прерываюсь на секунду, почему-то мне каждый раз хочется плакать, когда я вспоминаю эти, против воли выученные наизусть, строчки: «Будьте так счастливы, как я того желаю, всем тем счастьем, о котором я мечтала для вас и которое судьба не позволила мне подарить вам. Теперь мы разлучены навсегда». Славик привстал на локте, заглядывая мне в лицо. И аж присвистнул. — Ничего себе… Это всё? — Еще про то, как она никогда не забудет, что он сделал ее лучше и что она обязана ему добрыми чувствами, которые были ей ранее неведомы. — Ему?! А не Пушкину?! Вот же дурында! Я поворачиваюсь к Славику, и мне все еще хочется плакать. — Ты не понимаешь, — говорю я тихо. — По-настоящему нас могут изменить только те люди,которых мы любим. И потому, как ни тщился воспитать свою жену Пушкин, у него мало что получилось. А у Дантеса — получилось, хоть тот особо и не старался. Amor vincit omnia. Он натянул мне на оголившееся плечо одеяло. — Любовь, типа, побеждает все? — Не только побеждает, — шепчу я. — Но и разрушает. Вспоминаю Двинского. И отворачиваюсь к стене. * * * По пути обратно на дачу, везя с собой драгоценные пять стихотворений, я пытаюсь проанализировать свои нынешние идеальные отношения со Славой. И где-то в районе Белоострова, вынырнув на холодный воздух реалий, прихожу к горькому выводу: наша с ним пара таковой на самом деле не является. Эти отношения существуют, покуда за нашими спинами маячит третья крупная фигура. До тех пор, пока Двинский нуждается во мне, я нуждаюсь в Славе. Слава же единственный, кто просто любит. Что ж. Неудивительно, что стихи из нас троих получаются только у него. — Отлично! — Двинский, налив мне традиционную чашечку кофе, голодными пальцами хватается за страницы, быстро, а потом все медленнее, все внимательнее читает. — Ника! Что сказать? Он улыбается, поигрывает бровями. — Вы — настоящий поэт. Я покрываюсь краской: как думают все присутствующие — смущения. А на самом деле — стыда. Раз, два, три хлопка. Это на другом конце стола Алекс изображает овации. |