Книга Дочь поэта, страница 98 – Дарья Дезомбре

Я взглянула на Валю. Опущенного лица было не видно, но лоб и даже прямой пробор залиты краской стыда. Я не выдержала.

— Знаете, а мне тоже кажется, что отлично.

Двинский улыбнулся одними губами, поднял руки — мол, сдаюсь, сдаюсь! Делайте как знаете!

— Пойдем-ка, — Алекс осторожно взяла Валю за плечо. — Помогу тебе его снять.

И, что-то шепча Вале на ухо, вывела ее из комнаты. Анна тоже встала.

— Папа, правда. Сегодня был перебор.

Двинский не отреагировал, глядя прямо перед собой. Так и не дождавшись ответа, Анна вышла за сестрой и мачехой. Мы остались одни.

— Вы, Ника, тоже считаете, что я переборщил? — он наконец повернулся ко мне. Лицо его было абсолютно безмятежно.

Я пожала плечами: расценивай, как знаешь.

— Казалось бы, — он задумчиво покрутил в руках свою чашку с остывшим чаем. — Зачем портить такой прекрасный вечер?

Я улыбнулась:

— Слишком много положительных эмоций?

Он кивнул.

— Хочется быстро привести все в некое подобие равновесия. Сбалансировать приторность…

— Гадостью?

— Да хоть бы и так! И потом: стоит слиться с возлюбленной в буржуазном довольстве — и прощай, поэзия! Помните, как Мандельштам говорил своей Наде: «А кто тебе сказал, что ты должна быть счастливой?»

— «Одной надеждой меньше стало — одною песней больше будет»?

— Вот-вот! — он довольно заухал. — Видите, здесь парадокс: мы пишем стихи, позволяющиемиллионам косноязычных профанов озвучить свое чувство. Выходит, наша поэзия служит их любви. А в моей личной жизни, напротив, любовь — жертва поэзии.

— Бедные ваши жены.

Он пожал плечами.

— Им хотелось стихов. Они их получили. Никто не обещал, что будет легко. Счастье все быстро опошляет. Только страдание берет самую высокую ноту. Нелепо к поэту предъявлять те же претензии, что к нормальным мужчинам. Мои фам фаталь получили то, чего жаждало их бьющееся в неврозе сердечко.

Я молчала. Моя мать. Та самая фам фаталь. С разбитым сердечком.

— Поймите, Ника. Из всего, о чем нам говорят, что это важно: любовь, поэтический труд и прочая — выживает только работа. Поэзия. Во всем остальном приходится халявить. Как бы ни казалось со стороны, что любовь для поэта — главное дело, все эти любовные истории — только топливо. Ты относишься к женщине как к чему-то на полставке. В начале она об этом, конечно, не догадывается, слишком увлечена ролью Музы. А когда прозревает, тут и начинаются трудности.

— …И то, что он мучает близких, А нежность дарует стихам, — продекламировала я с чувством.

Он кивнул.

— Именно.

И замолчал. Вокруг веранды густели сумерки. Свет мы не включали, и человек напротив меня вскоре стал неясной формой, погруженной в глухую тень. Бледнело только лицо с блестящими глазами.

— Наше настоящее… вовсе не настоящее, — сказал он тихо, собрав крупную белую руку в щепоть и подув на нее. — Пфф! Это просто слово, и оно ничего не значит. Есть только ритм, Ника. Вечный надмирный бубен. Но вы ведь и сами это знаете, не так ли?

Мы с Валей между тем неплохо сосуществовали в нашем совместном девичьем общежитии. Утром она просыпалась чуть раньше, отправлялась на традиционную пробежку, возвращалась с круассанами. К этому моменту я уже поднималась и готовила нам завтрак. Валя, вслед за Двинским, никогда не экономила на продуктах, и грех было не выдавить свежий сок, не взбить яйца на воздушный омлет, не сварить на двоих крепкий кофе, особенно учитывая тот детский восторг, которым освещалось Валино лицо каждый раз, когда она видела торжественно накрытый для завтрака — и получается, для нее! — стол.