Книга Запретная для Севера, страница 105 – Ария Гесс

Визжу, дернувшись всем телом. Противный мокрый нос касается моей щеки, крошечные мерзкие лапки с когтями царапают кожу у глаза.

А потом они сыпятся дождем. Большие и маленькие. Вонючие, мерзкие. На лицо, на волосы, на шею.

И они кусают…

Боль ослепляющая, невыносимая.

Мой ужас и вопль, кажется, уже слился с воздухом в этой комнате и никого не смущает. Кровь заливает глаза, смешиваясь со слезами и слюной. Мой крик превращается в нечеловеческий вой, в звук, который издает только существо, испытывающее предельную агонию.

— Ответь, Серафима, что ты можешь для нас сделать, чтобы выйти отсюда? — слышится змеиный голос на фоне.

Но я уже не могу ответить. Я не могу даже думать. Мир сужается до одной точки — до бесконечной боли, до отвратительного ощущения десятков маленьких тел на моем лице и одного единственного желания — чтобы все это, наконец, закончилось.

Меня вытаскивают из клетки, швыряя на пол. Чистый пол. Мне все равно, сколько на нём сейчас бактерий, но он без этих живностей, а значит, чистый.

Дрожу.

Дрожу всем телом.

Не от холода, а от пережитого ужаса.

— Серафима, тебе понравились мои питомцы? — слышу всё тот же насмешливый ядовитый голос.

Я лежу на этом бетоне, не моргая и не поднимая головы. Боюсь закрыть глаза, чтобы, не дай бог, снова не представить и не вернуться в тот ужас.

Глаза горят.

— Вы вкололи ей препараты? — слышу на фоне.

— Да, все необходимое, чтобы она не подцепила заразу, — отвечают ему, и я бы усмехнулась их заботе, если бы могла.

Разве им важно моё состояние, когда я уже хочу умереть? Разве болезнь может измучить сильнее, чем сделали они?

Я схожу с ума. Потому что до сих пор слышу крысиный писк и ощущаю на теле их противные лапы.

— Ты готова ко второму этапу, дорогая?

Меня передергивает. Даже ослабленным телом я мотаю головой, с выражением ужаса в глазах вглядываясь в улыбающееся лицо моего личного дьявола.

— Пожалуйста, хватит, — говорю еле слышно.

— Мы просто хотим справедливости, Серафима. Северин возомнил себя королем, наплевав на совет кланов, а это плохо. Тебя после смерти Германа должны были выпотрошенную повесить, всем в назидание, что трогать членов клана нельзя! Но он сделал по-своему. Теперь должен за это понести наказание. Ты можешь помочь нам с этим. Ты должна убить его.

Я смеюсь. Выжимая из себя последние силы, я смеюсь. Жалкий, надрывный, едва слышимый смех.

— Вы серьёзно? Чтобы я убила того, кого люблю? — сплевываю слюну, перемешанную с кровью, прямо ему в лицо. — Да пошли вы нахер! Я скорее сдохну, чем сделаю ему больно!

Его лицо темнеет. Он встаёт, вытираясь рукавом свитера.

— Не торопись, девочка. У нас есть время, чтобы тебя переубедить.

Он делает кому-то знак. И в следующую секунду моё адово приспособление снова заносят в комнату.

— Нет… — отползаю к стене, вырывая ногти, скребущие по бетону. — Нет! — брыкаюсь в руках охранников, бью, царапаю, падаю из их рук на пол, а потом отбиваюсь, словно кошка, пока на моей шее снова не смыкается железо.

— НЕ-Е-Е-ЕТ! — срываю связки в предсмертном хрипе, а в глазах темнеет от ужаса. Я чувствую ледяной холод пота, стекающего по спине. Каждая клеточка моего тела кричит от отчаяния, зная, что сейчас произойдет.

Я вижу их ухмылки, слышу их смех и понимаю, что для них я не человек, а всего лишь игрушка, которую можно ломать до тех пор, пока от неё ничего не останется. И самая страшная мысль, пронзающая мозг, — это осознание того, что эти крысы правда могут это сделать… И когда я снова окунаюсь в эту симфонию ада и кричу так, как даже сама не подозревала, что умею, понимаю, что больше не выдержу.