Книга Запретная для Севера, страница 107 – Ария Гесс

— Помни! Если хочешь спасти мать и брата, убей его! Сейчас! — толкает меня псих, и я бегу с охраной на улицу.

Как только меня замечают, перестрелка обрывается. Звуки затихают.

— Она свободна! Мы отпускаем её! — доносится откуда-то крик.

Я выбегаю на улицу и судорожно ищу взглядом лишь одно лицо…

И вижу его. Злой, огромный, словно сама квинтэссенция силы, власти и ярости, Северин идёт мне навстречу быстрым, уверенным шагом. Его глаза находят мои, а потом, даже на расстоянии, я вижу, как он хмурится, создавая выражение дикого сожаления.

Он видит моё расцарапанное лицо, поэтому…

Бегу ему навстречу. Держа этот гребаный пистолет и слыша в ушах мерзкий писк, я бегу в его раскрытые объятия.

Я хочу спастись!

Я хочу выбраться из этого ада!

Я хочу забыть о том, что произошло!

Но не могу…

В миг, когда расстояние между нами сокращается до метра, и я почти влетаю в его объятия, резко вскидываю пистолет, направляя прямо ему в грудь.

Северин останавливается. Его глаза расширяются, но в них нет страха, лишь непонимание. Он смотрит на меня, а потом, не отводя взгляда, поднимает руку, останавливая своих людей, которые уже нацелились на меня. Их оружие опускается. Он не сопротивляется. Ни на секунду. Не убирает мою руку, не останавливает меня. Он позволяет мне это сделать.

За спиной раздаётся мерзкий, торжествующий хохот. Не психа, а того охранника, которому я сломала нос и который лично участвовал в моих пытках.

— Стреляй, иначе я нажимаю кнопку, и твоя мать… А потом твои серые друзья снова будут с тобой! Вечно!

Мой палец ложится на спусковой крючок. Сердце бьётся прямо в горле, отдавая в виски. Я не смотрю в глаза любимого. Не выдержу.

Я в очередной раз предаю его… У меня не остается выбора… у меня остается только он — только пистолет в руках. Только выстрел.

Север

Чистая, концентрированная ярость начинает течь по венам, полностью заполняя мой организм. К хуям летит все: логика, стратегия, выдержка. Остается только первобытный, животный гнев.

Они посмели. Посмели коснуться моей женщины.

Первые часы напоминают лишь кровавый туман. Я не помню лиц, я помню только хруст костей и мольбы тех, кто имел неосторожность попасться мне под руку. Я рву, ломаю, сжигаю. Предателей, которые еще вчера клялись в верности, а сегодня продали меня за призрачную власть, ждет особая участь.

Я беру огнемет и еду в каждый гребаный дом, чтобы сжечь всех. Выжигаю их дотла, оставляя лишь обугленные стены и вой вдов. Женщин и детей я не трогаю, моя гребаная честь не позволяет мне опускаться так же низко, как посмели опуститься они.

Я иду по их следам, как раненый зверь, разрывая каждого, кто мог знать, где она. Несколько глав некогда влиятельных кланов объединились против меня. Крысы, что раньше прятались по норам, сбились в стаю, решив, что вместе смогут загрызть волка. Они собрали армию, перекрыли пути, думали, что застали меня врасплох. Глупцы.

Я разорву их внутренности и повешу на площади в назидание местным.

Каждый допрошенный хрипит одно и то же: их много, и Серафиму передают из рук в руки. Никто не говорит мне, где она, и платится за это жизнью. Ярость сменяется холодным, липким отчаянием.

Я должен найти ее, но не могу…

И тогда остается лишь одно.

Я обращаюсь за помощью к Дамиру. Как бы ужасно это ни звучало, но позвонить ему — это значит признать тот факт, что он мне нужен, а это, блядь, совершенно не так. Ни он, ни его власть, которую он мне навязывает, совершенно не нужны. Но именно сейчас эта власть может стоить Серафиме жизни.