Книга Жестокий король, страница 21 – Рина Кент

Мама была для меня всем, в то время как дорогой папочка жил со своей настоящей семьей.

— В нужде нет ничего страшного, – продолжает Виктория.

— Мы не нуждались. Мама, знаешь ли, зарабатывала на жизнь. А не сидела на шее у своего мужа-лорда.

Верхняя губа Виктории подергивается, и я улыбаюсь про себя. Маленькая победа.

— Астрид Элизабет Клиффорд.

От убийственно спокойного тона отца я вздрагиваю. Если он зовет меня полным именем, значит, недоволен.

Хотя он всегда недоволен мной.

Моя вилка звякает о тарелку, когда я приподнимаю голову и встречаюсь с суровым взглядом его зеленых глаз – явным доказательством того, что я его дочь. Его гены точно участвовали в моем создании.

Через несколько недель мне исполнится восемнадцать, но я до сих пор ощущаю себя той маленькой семилетней девочкой, которая умоляла его остаться. Глупым ребенком, который изобразил его на своем первом рисунке в детском саду.

Генри Клиффорд – крепкий, хорошо сложенный мужчина для своих сорока с лишним лет. Темные каштановые волосы – еще одно мое наследство – зачесаны назад и подчеркивают высокий лоб и прямой аристократичный нос.

Отглаженный темно-синий костюм облегает его тело, словно вторая кожа. Я и не припомню, чтобы видела его в чем-то другом.

Когда я была маленькой, то всегда при виде него прыгала от радости до потолка.

Сейчас же он просто меня пугает.

Даже не знаю, когда он перестал быть отцом и превратился лишь в титул.

Виктория накрывает папину ладонь своей с той тошнотворно-сладкой улыбочкой, от которой способен развиться диабет.

— Все хорошо, дорогой. Она образумится.

Убейте меня.

— Доброе утро! – До моего носа долетает насыщенный вишневый аромат – духи тоже наверняка стоят целое состояние.

Николь целует в щеку свою мать и моего отца, а после плюхается слева от него.

Она в такой же, как у меня, школьной форме, но выглядит в ней куда элегантнее: отглаженная синяя юбка, рукава рубашки закатаны поверх пиджака КЭШ. Светлые волосы волнами, как будто каждая прядь была уложена по отдельности, спускаются до середины спины.

И, разумеется, Николь, в отличие от меня, ест не как животное. Она неторопливо отрезает каждый кусочек и жует, одновременно обсуждая со взрослыми предстоящие экзамены и школьные мероприятия.

Я с опущенной головой ковыряю в тарелке остатки чизкейка и ничего не ем.

Сказать, что я чувствую себя здесь чужой, – ничего не сказать. Внимание папы всегда приковано к Виктории и Николь, в то время как я незаметной остаюсь в стороне.

Грудь щемит от боли, но я стараюсь не замечать ее, когда папа одаривает Николь улыбкой. Мне он так больше не улыбается. Теперь я получаю от него только нахмуренные брови и неодобрительные взгляды.

— Может, тебе стоит позаниматься с Астрид математикой? – предлагает Виктория своим чрезмерно жизнерадостным голосом, а после обращается ко мне: – Уверена, Николь поможет тебе улучшить оценки.

Нет уж, спасибо, я лучше удавлюсь.

— Если бы ты из-за своего упрямства не отказывалась от репетитора, твоя успеваемость не была бы столь ужасной. – Нотки сильного неодобрения в голосе отца ранят меня как ножом по сердцу. – Почему ты не можешь быть как Николь?

— Почему бы тебе в таком случае не удочерить ее и не избавить нас всех от страданий? – Я не хочу говорить этого вслух, но слова вырываются сами собой.