Книга Чужие дети, страница 122 – Лина Коваль

— Я должна быть там, Арман. С Настей. — настаиваю, забрасываю телефон в сумочку, подхватываю тяжелую статуэтку и тянусь к ручке на двери. — Если ты устал, отправляйся в гостиницу.

— Катя, не дури. Уверен, что там нет ничего серьезного.

Останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.

— Я очень на это надеюсь, но близкие люди нужны нам рядом, даже когда нет ничего серьезного. И да… Пожалуйста, сними для себя отдельный номер, — решаюсь.

Широкая ладонь снова обхватывает мою руку. Сдавливает. Больно.

— Что это значит? — злится он.

— Это значит, что мы слишком разные, — вырываюсь и открываю дверь.

Теплый, морской воздух тут же попадает в нос. Вкусный до невозможности. И даже статуэтка, будто легче становится.

Не оборачиваюсь.

Пересекаю дорогу, огибая капоты автомобилей, пытаюсь сориентироваться на местности и заказываю такси к ресторанчику на углу. Пока еду в приемный покой, смотрю на темнеющее сочинское небо и страшно волнуюсь за сестру. Нестерпимо хочется, чтобы у нее все было хорошо.

Чтобы хоть как-то отвлечься, звоню Лие и прошу Катю задержаться.

— Адам, — стук моих каблуков вместе с шелестом бахил разлетается по пустынному коридору.

Варшавский поднимается и идет ко мне навстречу. Воротник его рубашки ослаблен, всегда идеально уложенные волосы в творческом беспорядке.

— Как она?

— Пока не знаю, — отвечает он устало и смотрит в дверной проем. Не дождавшись Армана, переводит взгляд на меня. — Артема недавно вызвал врач.

— Я страшно волнуюсь… — признаюсь.

— Я тоже, но сделать мы ничего не можем, Катя. Будем ждать. Уверен, что все будет хорошо.

— Надеюсь…

Опустив золотой шар на скамейку, к такому же, только с надписью «За лучший фильм», медленно опускаюсь.

— Мне так жаль, что ты не получил «лучшего режиссера». Как ты думаешь, отец мог на это повлиять?

— Вряд ли, — Адам садится рядом и качает головой. — Думаю, ему сейчас не до этого.

— Что ты имеешь в виду? — становлюсь подозрительной.

— Ничего такого, Катя, — говорит он после легкой заминки. — Просто, думаю, Антон Павлович вряд ли мог повлиять на жюри. К тому же Толмачев неизлечимо болен. Поговаривают, «Жизнь» — его последняя картина. Вполне логично отметить эту работу, тем более она действительно получилась.

— Я очень расстроилась, — признаюсь, упираясь затылком в больничную стену.

— Да ну… радоваться надо. Для проката звание «лучший фильм» — гораздо интереснее, чем, если бы академики потешили мои личные амбиции. Сейчас главное — зритель. Фонд Кино не принимает выданный на съемки кредит регалиями и наградами. Всем нужны деньги, Катя. Поэтому не расстраивайся…

Как так получается, что Варшавский и Багдасаров оба говорят про деньги, но речь второго меня неимоверно раздражает?

Мои пальцы первыми находят ладонь Адама. Сжимают ее под впечатлением о сегодняшнем вечере.

— Хорошо, я не буду. Но для меня, ты — все равно лучший… режиссер, — добавляю поспешно.

— Тогда мне стоило проиграть, чтобы это услышать, — он смеется и обхватывает мои пальцы в ответ.

Эту ночь мы проводим в больнице.

Вдвоем.

В основном молча, но плечом к плечу.

А под утро узнаем, что Настю оставляют здесь на несколько дней. Из-за сильного удара осложнения могут проявиться спустя время. Радует только одно: врач заверят, что опасность выкидыша миновала.