Книга Ты пахнешь как любовь, страница 126 – Эллин Ти

Сажусь на стул, куда говорят, смотрю на полицейского, сидящего на своем рабочем месте, через стол. Я не особо разбираюсь в звездочках, поэтому звание назвать не могу, но, наверное, опер? Кем они там бывают, капитаны, майоры? Не знаю. Да и плевать, если честно, меня в целом это меньше всего волнует.

— Ну что, Воронцов? – начинает он разговор. В голосе дружелюбия ноль, в целом это ожидаемо. Я для него уже заранее преступник, с такими тут разговор короткий. – Будем сознаваться в содеянном?

— Будем, – пожимаю плечами.

— Даже так? Так просто? – искренне удивляется он. – Ну, рассказывай тогда. Где, когда, зачем и за что ты избил Иванцова Марка Викторовича?

— Вчера около восьми часов вечера у фитнес-клуба, – начинаю я, называя адрес клуба. Я его запомнил, когда шел по навигатору туда в первый день после прилета. – Случилась потасовка, я ему врезал.

— Потасовка, Воронцов, это когда все участники страдают. А не когда ты здоровый, как бык, а у него два перелома на одной руке и лицо в фарш разукрашено!

Не могу совладать с эмоциями и усмехаюсь. Я не жалею, что сделал это, мало ему еще за все то, что он творил.

— Я не виноват, что он оказался таким слабаком, что не смог мне ответить, – пожимаю плечами.

— Ясно. Причиной что послужило?

— Девушка, – говорю правду. – Он приставал к моей девушке, применял физическое насилие.

— Свидетели сказали, там девушки не было.

— Она забежала в клуб до всего. Он этим же утром приезжал и угрожал ей, а до этого даже… – Ком в горле встает, но мне приходится выдавить из себя эти слова: – Даже бил. Получил за дело, отрицать я не буду, каяться тоже. Мало ему…

— Бил девушку твою, говоришь? – Киваю. – А что ж она к нам не пришла заявление написать, раз бил? – слышу в голосе скептицизм. Ясно. Не верит, ожидаемо тоже. Прорвемся и без его веры.

— Боялась, очевидно. Он полный придурок, вы бы хоть поговорили с ним, по нему же видно!

— Да говорили мы, товарищ Воронцов! И вот дело-то такое: потерпевший утверждает, что вы у него девушку увели. Точнее, невесту! И что избили его, когда он хотел с ней поговорить.

— Чушь собачья, – откидываюсь на спинку стула. – Они расстались до того, как мы встретились. И как раз из-за того, что он ее ударил! У нас вообще как, домашнее насилие наказуемо или он так и будет дальше на свободе ходить и представлять опасность для всех девушек? В ту сторону вы поработать не пробовали?

Злюсь и психую, явно говорю много лишнего, того, чего не стоило бы в моей ситуации. Но просто зла не хватает, особенно когда снова думаю о том, что он поднимал на нее руку…

— Поговори мне тут еще! – рявкает он. – Телефон сдал и иди в камеру, посиди, умник. Работать меня еще поучи…

Молча достаю телефон из широких карманов шорт, хотя с наручниками сделать это проблематично, кидаю на стол. Меня отводят в камеру временного содержания, или она называется как-то иначе… Я не соображаю опять же, но вроде как тут до пятнадцати суток просидеть можно.

Но есть одно «но» – у меня нет столько времени.

— Зовут-то вас как? – спрашиваю, оказываясь внутри камеры. Какая тут вонь… Протягиваю руки, снимают наручники. Какой смысл надевать был вообще?

— Капитан Гришин.

— Товарищ капитан, а позвонить-то можно?

— Нельзя.

— А сообщение написать?

— Я сказал: нельзя! Сидишь и молчишь в тряпочку, понял?