Книга Клятвы и бездействия, страница 112 – Сав Миллер

— Вам ведь было хорошо вместе, он так тебя любит.

— Престон любит только себя, и никого больше. – В свете ламп сверкает бриллиант на пальце ее левой руки, и мне сразу приходит в голову мысль о том, что поговорить со мной просил ее папочка. – К тому же, как говорится, сердцу не прикажешь.

— Не прикажешь, – соглашается мама. – Но мы можем приказать тому, за кого собираемся замуж.

— Мама, пожалуйста. – Палмер откидывается на спинку стула и потягивается. Белая футболка задирается, и он быстро поправляет ее под пристальным взглядом мамы.

— Я ведь забочусь только о тебе, милая. – Официант приносит счет, мама благодарит его, но не двигается. – Я уверена, с Джонасом тебе… интересно, но ведь надо не забывать о практичности.

Гнев вспыхивает в груди, концентрируется и поднимается к горлу. Она выглядит такой уверенной в себе, ни на минуту не сомневается в правоте, считает, как и папочка, что просто не может ошибаться.

Когда дело касается жизней детей, мои родители ведут себя так, будто не просто далеки от нас, а живут на другой планете и смотрят на всех сверху вниз с недосягаемой высоты.

— Вот что я тебе скажу, мама. – Я подаюсь вперед, сильнее сжимаю ее руки и делаю глубокий вдох, собирая все внутренние силы, которых, возможно, не так и много. Тянущая боль внизу живота подсказывает, что тело мое гораздо сильнее, хотя этого я могу и не ощущать.

Это доказательство того, что пережитая травма не руководит больше моими поступками. Ни папочка, ни Престон не смогли сломить меня своими действиями.

Мое тело принадлежит только мне, кто бы ни решил, что имеет на него право.

Я открываю рот, готовая рассказать маме о случившемся, но слова застревают в горле. Тишина давит, чувствую на себе взгляды – они явно ждут от меня откровенного признания.

Захлопнув рот, я качаю головой.

— Знаешь, мама, это неважно. Пошел этот Престон к черту, и скажи то же самое папочке. Я больше не буду работать его пиарщиком.

У мамы хватает наглости придать лицу выражение оскорбленной невинности.

— Боже, вижу, он уже повлиял на твои манеры, – произносит она, отдергивая руки.

— Вообще-то это мое решение. Я не обязана быть вежливой с теми, кто не отвечает тем же.

Я встаю, с шумом отодвигая стул, и беру сумочку. Посуда на столе позвякивает, и это привлекает внимание посетителей за соседними столиками. Один, как только понял, кто перед ним, сразу достал телефон.

Я так и вижу, какие они придумают заголовки: «Малышка Ленни Примроуз снова прилюдно оконфузилась» или «Наследница империи недвижимости портит имущество ресторана».

Никого не будет волновать, что ни один из вариантов не отражает – и никогда не отражал – реальные события, а они нагло вторгаются в мою личную жизнь ради лайков.

К сожалению, так устроен мир. Жизнь на всеобщем обозрении означает, что окружающие видят все, им всегда есть о чем написать комментарий, и это совсем не радует.

Роюсь в сумке и достаю несколько купюр наличных, которые храню на крайний случай, бросаю на стол.

— Спасибо за ужин, мамочка. В следующий раз можешь не утруждаться, устраивая все вот это, просто подойди и ударь меня под дых.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, Палмер поднимается и бежит за мной.

Мы идем по улице к платной стоянке, где он оставил свою «Ауди». В машине он поворачивается ко мне и смотрит виновато.