Книга Змеи и виртуозы, страница 37 – Сав Р. Миллер

Одна из особенностей Фионы – сыпать вопросами очень эмоционально, а сейчас она задает такие, на которые мне нечего ответить.

— Я не сказала, как меня зовут, – перебиваю ее я.

— Что? Почему, черт возьми?

— Не знаю. – Честно говоря, о такой ночи я и мечтать не могла. Сказать ему, кто я, означало дать шанс однажды найти.

Может, поэтому я и не открыла себя.

Не хочу, чтобы он меня нашел.

— Все сложно… Мы кое-что сделали, да… Я не знаю. У тебя было так, что после близости человек становился тебе отвратителен?

Фиона бормочет что-то, потом произносит отчетливо:

— Он тебя заставил?

— Нет! – Я закрываю глаза, не вполне понимая, какую мысль пытаюсь выразить. – Понимаешь, это была долгая ночь, но я не нашла момента назвать себя. К тому же мне понравилась идея, что больше мы никогда не увидимся. Двое встретились и решили скоротать ночь вместе. Такая договоренность.

— Боже, умоляю, не рассказывай это Бойду. – Она смеется, от этого ледяной ком внутри начинает таять.

Через несколько минут, повесив трубку, я чувствую себя уже значительно лучше, чем некоторое время назад, когда выходила из тату-салона, за это чувство я цепляюсь, отталкиваю все прочее неприятное, позволяю усталости овладеть мной и засыпаю.

Определенно не готовая к тому, что узнаю, проснувшись.

В место занятий в тренажерном зале с Лиамом я отсыпаюсь.

Обычно на следующий день после выступления я ложусь рано, высыпаюсь и встаю готовым к новому дню. Сбои в графике сна уже влияют на мою продуктивность, а с той минуты, как я вышел из тату-салона, прошло меньше двенадцати часов.

Я предпочитаю видеть причину лености именно в этом, а не в начале депрессивного периода.

Взгляд скользит по красному бархату спинки изножья; зеленое платье, оставленное ангелом, лежит, будто насмехаясь надо мной.

Я не знаю, зачем взял его, и уж точно не стоило приносить его сюда.

Ни один нормальный человек не хранит память о ночах, которые мечтает забыть.

Золотой орел на коже под большим пальцем требует коррекции.

Дверь спальни распахивается, и входит Калли, ее темные волосы уложены назад и закреплены изумрудной заколкой. Я не шевелюсь.

В бежевом брючном костюме и папкой в руке она скорее похожа на маму, чем на менеджера, и это раздражает больше обычного.

— Ты специально кидаешь меня на деньги, Эйден? – Она не подходит, стоит на расстоянии и смотрит сверху вниз.

Со стоном я накрываю голову одной из подушек.

— Как такое возможно? Если не забыла, ты работаешь на меня.

Она осуждающе цокает языком:

— Каждый раз, когда ты сбегаешь, если положено заниматься соцсетями или продвижением альбома, я теряю четверть миллиона долларов инвестиций в бренд и платное партнерство. Мы с твоим отцом так много сил в это вложили.

Я моргаю, но не пытаюсь исправлять ее ошибки. Когда она нервничает, акцент тоже усиливается. В переводе на английский смысл фраз теряется.

Раньше было хуже, иногда совсем неловко за нее, но мой собственный испанский еще хуже, поэтому я помалкиваю.

— Вы с моим отцом? Давно вы стали одним целым?

Она сжимает губы и бледнеет.

— Но с тобой, hijo, мы ведь единое целое.

— Ты о финансовых вопросах? – Я сажусь и пытаюсь растянуть напряженные мышцы, игнорируя желание лечь обратно. – Отец говорил тебе, я интересовался контрактом.