Книга Шанс на счастливый финал, страница 70 – Виктория Лавин

О боже.

Мои глаза распахиваются в голубом предрассветном сиянии. Форрест прикрывал меня собой. Мы заснули вместе. В одном спальном мешке. Без рубашек. Последние ниточки, связывающие меня со сном, рвутся, и все, что произошло прошлой ночью, всплывает в памяти. Его горячий рот на моей коже. Его грубые, умелые руки. И как все это оборвалось на пронзительной ноте. Я инстинктивно подтягиваю ноги, вспоминая нашу полупаническую договоренность притвориться, что этого никогда не было, и внезапно его поспешное бегство перестает быть загадкой. Загадка в том, как мне удалось прекрасно выспаться после самого неловкого пожелания спокойной ночи в моей жизни.

Потому что тебя завернули в мускусное одеяло с запахом кедра, идиотка.

Я сажусь, не в силах больше оставаться на месте. Меня трясет от холода (и злости на себя), пока я втискиваю сиськи в замерзший спортивный бюстгальтер. «Так вам и надо», – думаю я, глядя на них. Поддаться влечению и (ладно) чувствам– это именно то, чего я говорила себе не делать. Но прошлой ночью я потеряла контроль. И в безжалостном утреннем свете я знаю, что это произошло не только из-за того, что его прикосновение было настолько опьяняющим. Как и тогда, в его домике, я не смогла устоять перед тем, что обо мне заботятся, что за мной ухаживают. Неважно, признаю я это или нет, но он проявляет заботу обо мне с самого первого момента встречи, когда я прыгнула в его объятия.

Форрест незаметно оставил брикеты для розжига, чтобы мне не было холодно, а когда я, запалив те самые брикеты, чуть не сожгла домик, проверял, осторожно касаясь моего лица, не отравилась ли я угарным газом. Каждый момент с ним был очередной падающей костяшкой домино, ведущей к прошлой ночи. На самом деле я никогда не была окружена подобной заботой и, на свое несчастье, никогда не знала, что она мне так нужна.

Я уже очень давно ощущаю себя самодостаточной опекуншей. Пока я росла, маминым приоритетом всегда была работа, даже до того, как папа бросил нас, и родительские обязанности полностью легли на мои плечи. Я вырастила не только Саванну, но и себя, и обычно это является предметом гордости. Но теперь ничего нельзя сказать наверняка. Скрытая до поры линия разлома в моей карьере обнажилась, и побег в это суровое, прекрасное место пробудил во мне жажду безопасности иного рода. Той безопасности, которую можно получить только от другого человека и которую, несмотря на все мои попытки сопротивления, я ощущаю рядом с Форрестом.

Я прижимаю пальцы к закрытым глазам, потирая их, чтобы добиться столь необходимой ясности. С места преступления нужно убираться. Я не знаю, что скажу Форресту, когда увижу его, но восстановление ощущения нормальности кажется мне почти таким же неотложным делом, как желание пописать. По крайней мере, мы с ним на одной волне. Это то, что я говорю себе. Может быть, дело в том, с какой поспешностью он ринулся из палатки, словно она горела, но у меня сложилось впечатление, что у него есть свои причины для перезагрузки.

Надев на себя сто одежек, я покидаю «палатку с дурной репутацией» и на одеревеневших ногах, измученных ходьбой на снегоступах, выхожу в тундру. Высовываюсь из-за края нашей палаточной ямы и вижу внушительную фигуру Форреста возле походной кухни. Озадачивающее сочетание облегчения и разочарования охватывает меня, когда я понимаю, что он не один. Олли сразу же замечает меня, радостно скалится и машет рукой, словно я – вылезший из своей норы Панксатонский Фил^[19]. Технически мне действительно нужно вылезти из ямы, так что аналогия вполне уместна. Форрест не поворачивается, мой поединок с ямой его не интересует, и это первая маленькая победа за сегодняшний день.