Книга Шанс на счастливый финал, страница 88 – Виктория Лавин

Марго слабо улыбается, и на ее правой щеке проступает ямочка.

— У нас потрясающая мама. В детстве мы не так много времени проводили вместе, потому что она работала круглые сутки, чтобы держать семью на плаву, но уж когда она была рядом, она была рядом, понимаешь? – Она делает паузу, улыбка сменяется ухмылкой. – И отвечая на твой вопрос: нет. Она никогда не пыталась ни с кем меня свести, потому что, во‐первых, она слишком занята, и, во‐вторых, она все еще надеется, что я полностью спишу мужчин со счетов и стану сильной и независимой одиночкой.

— Вполне логично, – хмыкаю я, принимаясь за последнюю рыбину.

Заметив корзину с пальчиковым картофелем, Марго хватает горсть и начинает разрезать каждый клубень пополам.

— А как у тебя в этом плане? – говорит она. – С отцом ты явно выиграл космический джекпот. Твоя мама была такой же славной?

Я фыркаю, вспоминая, как мама командовала мной на этой самой кухне. Она научила меня выкладываться на полную катушку и стремиться к совершенству в любом деле, даже если это просто нарезание зеленого лука. Я автоматически крепче стискиваю рукоятку ножа на случай, если она смотрит на меня, по привычке вскинув бровь.

— Я бы не назвал ее «славной». Она была довольно свирепой. Но и неистово любящей.

И все же вся любовь в мире не спасла ее.

Боль, которая скрывается за всеми моими доводами в пользу того, почему я не должен ни с кем заводить слишком серьезных отношений, сводит живот. За ней быстро следует иррациональная вера в то, что мама все еще была бы здесь, если бы я просто присутствовал при ее лечении. Логически я понимаю, что это не так, но попробуйте сказать это чувству вины, которое хлещет меня кнутом каждый раз, когда я допускаю мысль о возвращении в Калифорнию. Оно глухо к доводам разума, хотя рациональная часть меня знает, что, будь то рак или, как в случае с отцом Марго, обычный эгоизм, люди, перед которыми ты открываешься, в конце концов всегда тебя бросают. Сама Марго уедет отсюда через три недели, и мне не стоит забывать об этом. Но вот ее рука касается моей, когда она тянется за солью, и тупая боль утраты исчезает, а мои нервные окончания превращаются в искры.

— Траппер упоминал, что после ее смерти ты занялся исследованием рака груди, – голос Марго звучит так, будто она идет на цыпочках по разбитому стеклу. – Будь она жива, ты бы выбрал другую сферу исследований, или…

От ее деликатного любопытства моя гортань ржавеет, словно она сто лет пролежала в соленой воде. Я напряженно киваю. Я ни с кем не обсуждал тот мучительный год моей жизни и не уверен, что когда-нибудь захочу это сделать.

Она умолкает, и я боковым зрением чувствую ее взгляд. Поворачиваю голову и встречаюсь с медово-карими глазами Марго.

— Извини, Форрест.

Напряжение в груди слегка ослабевает. Я киваю, и мгновение спустя мы оба сосредоточиваемся на своих делах.

— Так что ты изучал до того, как переключился на рак груди? – спрашивает Марго, бросая нарезанный картофель в миску с оливковым маслом, травами, солью и перцем.

Медленно выпускаю воздух, испытывая признательность за смену темы.

— Изначально? Мое сердце принадлежало детской кардиоторакальной хирургии.

Она пропускает мимо ушей ужасную шутку и поворачивается ко мне лицом, положив руки на бедра.