Книга Падение Брэдли Рида, страница 59 – Морган Элизабет

— Что?

Ладно, уж лучше тогда покончить с этим сейчас.

— Прости, что тебе приходится с этим разбираться.

Она делает шаг вперед, и я жалею, что вообще что-то сказала.

Боже, почему я иногда не могу просто держать рот на замке? Я вспоминаю свои юношеские годы, когда моя мама шептала мне сквозь зубы, что детей должно быть видно, но не слышно.

— Оливия, нет.

— Я просто…

— Просто ничего.

И вот она уже стоит передо мной, берет меня за руки и опускается на одно колено, оказываясь на одном уровне с моими глазами, как будто я маленький ребенок и ей нужно пригнуться, чтобы поговорить со мной, чтобы я ее поняла. Новый ракурс заставляет меня посмотреть ей в глаза.

На ее лице написано беспокойство и тревога.

Черт.

Надо было остаться дома.

Ноа Каан и эти шумоподавляющие наушники сейчас звучат как отличная идея.

— Оливия. Ты никогда не должна извиняться за то, что не можешь контролировать. И даже если эти вещи в зоне твоего контроля, но были сделаны без злого умысла, – за это тоже не нужно извиняться. Ты человек. Всякое случается. И ты моя подруга. Ты мой деловой напарник, дочь моего партнера. Ты семья.

Боже, это слово.

Семья.

Оно разрывает меня изнутри по каким-то причинам, которые я не могу точно определить.

Которые, возможно, и не собираюсь определять.

— Но это не значит…

— Твоя мать травмировала тебя. Однажды ты расскажешь об этом подробнее, и мы будем долго плакать над вином и пиццей. Но до тех пор, пока ты не будешь готова смириться с этим, я хочу, чтобы ты знала, что ничто из того, что ты делаешь или говоришь, не является для меня бременем, Ливи.

Комок в моем горле болезненно пульсирует.

— Я знаю, каково это – чувствовать себя бременем, и я также знаю, каково это – найти кого-то, найти людей, которые не только не верят в это, но и хотят убрать это слово из твоего словарного запаса. А у тебя, Лив? У тебя есть такие люди. Возможно, они не знают, как с этим справиться, как обращаться с тобой осторожно, чтобы не ранить, особенно когда ты надеваешь эту свою маску храбрости, потому что не хочешь, чтобы мы тебя жалели, не хочешь, чтобы твои проблемы влияли на нас, но знай, что мы все здесь, Оливия. Мы все хотим тебе помочь. Мы все любим тебя, несмотря ни на что.

Я изо всех сил сдерживаю слезу, готовую скатиться по щеке, но не позволяю ей этого.

Не сейчас.

Не из-за этих слов.

— Так что можешь дальше храбриться и делать вид, что все в порядке, я не буду мешать тебе. Но ты не будешь извиняться из-за этого придурка и из-за своей матери, которая пыталась использовать твою жизнь в своих интересах. Не при мне, Лив. – Она поднимает руку и заправляет мне волосы за ухо – это движение настолько материнское, что я снова задаюсь вопросом: не послали ли ее небеса моему отцу лишь затем, чтобы она была в моей жизни?

— Люблю тебя, малышка. Это все, что имеет значение.

Я не отвечаю.

Не могу.

Не могу, потому что ком в горле такой большой, такой болезненный, что одно неловкое движение заставит его лопнуть, как переполненный шар с водой.

Но это не имеет значения. Каким-то образом она об этом знает, наклоняясь, чтобы прикоснуться губами к моему лбу, и вставая, прежде чем выйти из комнаты.

— Я вернусь в полдень на обед, хорошо? – спрашивает она, но не ждет ответа, который я сейчас не в состоянии дать.