Книга Падение Брэдли Рида, страница 82 – Морган Элизабет

Я убедил себя, что пришел сюда ради дела.

Что это еще один шанс задать ей вопросы, отвлечь ее от дурацких планов мести.

Я ответил на звонок и приехал к ней, потому что это часть моей работы.

Ради повышения.

И уж точно не потому, что страх в ее голосе вызывал у меня приступ тошноты. Не потому, что я почувствовал непреодолимую потребность проверить, как она, убедиться, что с ней все в порядке, что она цела и невредима.

Все это ради работы.

Именно поэтому я подъехал к ее дому даже раньше нее самой, поэтому десять минут кружил вокруг, чтобы удостовериться, что ее дом в безопасности от папарацци, которые могли бы за это время попытаться устроить ей засаду, а потом еще десять минут после ее приезда, чтобы убедиться, что все по-прежнему чисто.

Из-за работы.

Я чувствую укол вины, ведь это я подверг ее этому стрессу – в конце концов, это я сообщил о ее местонахождении прессе.

Более того, если уж говорить начистоту, я также не помешал ей отправить тот имейл таблоидам, который подогрел их интерес к ее личности и отношениям.

— Я не откладываю разговор. Я просто готовлю кофе, – протестует она.

— Ты уже сделала шесть действий, а чашки еще даже в помине нет.

— Приготовление кофе – это искусство.

— Кофе – это то, что ты быстро выпиваешь на ходу, чтобы кофеин поскорее попал в твою кровь.

Она останавливается на седьмом шаге в своем рецепте напитка и смотрит на меня.

— Почему мне кажется, что ты пьешь растворимый кофе?

Я не могу удержаться от улыбки.

— О! Он умеет улыбаться! – восклицает она, и я не могу не почувствовать, как моя улыбка становится шире.

Ее взгляд теплеет, и, хотя я не должен обращать на это внимания, кажется, словно это доставляет ей какое-то удовольствие.

— Я пью растворимый кофе, если под рукой нет ничего другого, – признаюсь я, и она хмурится.

— Это должно быть запрещено законом.

— Знаешь, что должно быть запрещено? Звонить в воскресенье и звать к себе домой едва знакомого человека, и не говорить причины.

— Ты не едва знакомый человек.

Я поднимаю бровь.

— Мы один раз вместе перекусили дома у Эдны, потом выпили кофе в кофейне и немного попереписывались.

Ее щеки приобретают очаровательный розовый оттенок, и у меня в животе что-то щелкает.

Нет.

Ни за что.

Должно быть, это просто язва желудка, которая росла на фоне стресса на работе и общения с Питерсоном, а теперь еще и со всем этим хаосом с Оливией.

— Да, ты права, мы и впрямь хорошо знакомы, не так ли? – Она прикусывает губу, и я заставляю себя не фокусироваться на этом ее жесте. – Так в чем дело, Оливия?

— Можешь звать меня Лив. Или Ливи.

Я моргаю, глядя на нее.

Я не стану говорить ей, что подобное сокращение ее имени звучит слишком интимно, а быть с ней интимным – последнее, что мне стоит делать, даже если я знаю о ней больше, чем ее ближайшие друзья.

— Я предпочитаю «Оливия», – говорю я. – Ведь это твое имя. И знак уважения к твоим родителям.

Она насмешливо фыркает, не успев сдержаться, а затем быстро качает головой и закатывает глаза.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты зануда? – Я не отвечаю, потому что это явно риторический вопрос и потому что я все еще зациклен на ее насмешке, на мысли, что она не считает своих родителей достойными уважения.

Или, может, не считает таковой конкретно свою мать.