Книга Разбейся и сияй, страница 6 – Сара Штанкевиц

После страшного известия в апреле я прекратила давать уроки, потому что внутри меня засел страх. Страх, что если я подойду к этому зданию еще раз, то получу еще одно роковое известие. Страх, что не смогу возвратиться в строй.

С учебой я кое-как справлялась, однако репетиторство отложила до лучших времен. Люди не раз писали мне в WhatsApp, спрашивая, когда я вернусь к работе, а я всегда отвечала, что не готова.

До сегодняшнего дня.

— Черт, как я соскучилась по урокам, Пабло!

С этими словами я выпрямилась. Появление дедушки на дворе окончательно превратило мое решение в жажду действий.

— Доброе утро, Орешек!^[1]

Голос – как рашпиль, от него по всему телу бежит волна любви, смывающая последние остатки сомнений. Дед с детства называл меня Орешком, иногда Лесным Орешком, иногда Арахиской – по настроению. Последние несколько лет я просто Орешек. Дед говорит, что так короче, а значит, получается экономия драгоценных мгновений жизни.

— Дед, ты почему уже на ногах?

Я кое-как встаю, стряхиваю солому с леггинсов и на ходу целую Пабло в лоб. В ответ раздается отрывистое «и-а», от которого приятно сжимается сердце.

— Ничего, выспаться успею на кладбище.

Дед достает из нагрудного кармана черно-красной клетчатой рубашки видавший виды футляр для очков. Его взгляд проясняется, как только он надевает на нос круглые очки. То, что он вообще добрался до сарая без очков, можно считать чудом. Стекла в них толще оконных.

— Хотя бы лекарство принял? – спрашиваю я, забрасывая в кормушку свежую морковь и яблоки, чтобы угостить не только Пабло, но и лошадей.

— Так точно, медсестра! – комично салютует дедушка. Ткань рубашки натягивает «штабная грудь», как он называет свой живот. Светлые волосы не причесаны и торчат во все стороны. В довершение всего дед обут в шлепанцы с оттиском фотографии морды Пабло. Я подарила их деду на последнее Рождество, и он их с тех пор не снимает.

— Молодец. Есть хочешь? Может, хлеб испечь? У нас где-то еще должна быть готовая смесь.

Бросив последний взгляд на сарай и убедившись, что Пабло покинул нас и побрел на луг, я кладу руку на плечо деда и вешаю стетсон обратно на гвоздик. Держась за руки, мы медленно идем к дому. Я заглядываю в морщинистое лицо дедушки, пытаясь понять, как он себя на самом деле чувствует. Он и раньше хорошо умел не подавать виду, а с тех пор, как у него обнаружили диабет второго типа, и вовсе стал мастером притворства. Впрочем, сегодня, похоже, он действительно неплохо себя чувствует, и я прогоняю от себя тревожные мысли.

— Хлеб? Было бы неплохо, Орешек.

Как только мы входим в дом и слышим привычный скрип половиц, она снова тут как тут – улыбка, которая всегда появляется на моих губах, стоит мне переступить порог этого дома. Я незаметно бросаю взгляд на деда – на его лице светится такая же.

Я отвожу деда на кухню и усаживаю на стул. Потом роюсь в шкафах в поисках смеси для выпечки хлеба, выгребаю продукты с давно истекшим сроком годности, которые пора бы перебрать и выбросить, и наконец нахожу пакетик за пачкой ржаной муки.

Кофеварка уже сопит; дедушка умеет варить лучший в мире кофе. По кухне распространяется божественный аромат, от которого текут слюнки.

— Пожалуй, на этой неделе я опять начну давать уроки, – говорю я словно невзначай, хотя в душе вихрем кружится конфетти. Я люблю свою работу, люблю людей и уверена, что это пойдет мне на пользу.