Книга Разбейся и сияй, страница 3 – Сара Штанкевиц

Когда умерла бабушка, мне казалось, что я никогда больше не буду счастлива, ведь она была мне ближе матери. Она и дедушка вырастили меня, пока мать носилась по всему свету, осматривая заграничную недвижимость. Почти всем, что я знаю о жизни и любви, я обязана деду с бабушкой. Например, я знаю, что люди, умерев, по-настоящему не уходят. Бабушка живет в каждой половице, каждом предмете мебели, в каждом уголке старого деревенского дома, давно нуждающегося в ремонте. Живет не в том жутком смысле, от которого пробирает мороз по спине, а в светлом. Каждый раз, когда я открываю обшарпанную деревянную дверь и вхожу в прихожую, где всегда, даже летом, пахнет печеньем с корицей, я чувствую ее присутствие и невольно улыбаюсь. Иногда грустно, иногда с благодарностью. Но главное – постоянно. Улыбка никогда меня не покидает, как не покидает дедушку, хотя ему пришлось распрощаться со своей половинкой после совместно прожитых пятидесяти лет.

С Мейсоном все по-другому. Как бы я о нем ни тосковала, я не чувствую его присутствия. Возможно, потому, что он исчез еще до того, как погиб. Если быть совсем честной, я перестала чувствовать его присутствие с того момента, когда мы расстались в аэропорту. Он возвращался на службу в Афганистан после двухнедельного отпуска, мы провели все две недели вместе, потому что любая пара использует каждую свободную секунду, особенно если люди не знают, когда увидятся в следующий раз. И увидятся ли вообще.

Мы ездили в гости к его родителям, проводили время в моем студенческом общежитии, по-прежнему вели себя как влюбленные – и в то же время были далеки друг от друга, как никогда раньше за три года наших отношений. Конец был недалек, хотя я отказывалась это признать, и тогда Мейсон первым подвел черту. Это случилось за семь месяцев до его гибели. Можно вообразить, что боль от известия о смерти Мейсона не так велика, как от раны, нанесенной его последним письмом. Горькая истина состоит в том, что чертова боль сильна, несмотря ни на что. И держать обиду на человека, которого больше нет в живых, чертовски трудно.

Первые слезы предательски стекают по щекам, и я вытираю их рукавом спортивного свитера. На дворе раннее утро, даже животные еще не вышли из хлева. Я пользуюсь утренним покоем, чтобы разложить по полочкам чувства и мысли. А это легче всего делать, находясь в движении на свежем воздухе.

С детства я любила порядок и организованность. Теперь они не предмет любви, а средство, помогающее мне не сломаться. Поэтому уже несколько месяцев каждое утро начинается по заведенному шаблону. Я встаю в семь утра, надеваю спортивные шмотки и бегу без всякой цели, где бы ни находилась в этот момент, в деревне или в городе. Правда, пробежки в деревне мне нравятся больше – здесь удивительно чистый воздух. Я не обращаю внимания на дистанцию и скорость – они не играют никакой роли. Я, как губка, вбираю в себя каждую минуту свободы от искушения опять вытащить из-под кровати коробку с письмами Мейсона. По шее течет пот, пара каштановых волосков выбились из косы и прилипли к лицу. Хотя в Техасе в это время года по утрам прохладно, мне невыносимо жарко. Я издалека вижу большие коричневые ворота, которые сама покрасила пять лет назад, и увеличиваю темп, пока не начинает колоть в груди – это ощущение вытесняет эмоциональную боль.