Книга Взлетай и падай, страница 103 – Сара Штанкевиц

— Знаете что? Ничего странного в том, что родители ребенка живут не вместе. Малыш все равно будет счастлив.

Прочитав небольшую нотацию, я выкатываю Холли из приемной, протискиваюсь по коридору к двери и с облегчением выдыхаю, снова оказавшись на свежем воздухе.

* * *

Оказавшись в общежитии, я ищу следы присутствия Хейзел, но ни туфель у двери, ни черной сумки на диване нет, а значит, она еще не вернулась. Только я собираюсь написать подруге, как из ее комнаты раздается слабое всхлипывание. Я тут же прячу телефон в карман и, прижавшись ухом к двери, понимаю, что не ослышалась.

Хейзел дома.

И она плачет.

Я нерешительно стучусь в дверь, но никто не отвечает.

— Хейзел? – робко спрашиваю я, притаившись и держа ладонь на дверной ручке. – Хейзел, я тебя слышу. Можно войти?

Она глубоко всхлипывает, и когда, наконец, позволяет войти, я тихо открываю дверь. Комната Хейзел обставлена точь-в-точь как моя, только зеркально. Рюкзак валяется на полу, а соседка лежит на кровати в черных ботинках, уткнувшись лицом в зеленую подушку.

Я наклоняюсь, чтобы убрать рюкзак в сторону. При виде скомканного конверта рядом с подушкой в голове возникает плохое предчувствие.

— Эй.

Я убираю за ухо выбившиеся мокрые от слез пряди, и у меня разрывается сердце, когда я вижу ее такой убитой горем. Тушь размазалась и стекла по щекам мелкими черными дорожками.

— Что стряслось?

Я бережно глажу ее по голове. Она такая бледная.

— Обними меня, пожалуйста, – шмыгает она.

Я тут же отталкиваюсь от Холли руками и перебираюсь на кровать. Хейзел сразу же пододвигается ближе, и, когда я закидываю ноги на матрас, она кладет голову мне на живот. Слезы оставляют следы на моей светлой блузке, и при виде конверта, подписанного рукой Мейсона, я сглатываю ком в горле.

— Если не хочешь, можем не говорить об этом. Но если все-таки да, то ты можешь рассказывать мне абсолютно все, помнишь?

Мы знакомы всего несколько месяцев, но за это время я успела сильно прикипеть душой к этой девчонке. Я глажу ее мягкие волосы и пытаюсь успокоить. Она сильнее прижимается лицом к животу, и ее худенькие плечи подрагивают. Нащупав вслепую конверт, она вытаскивает лист бумаги и протягивает мне. Я разворачиваю его в тревожном ожидании, хотя читать это письмо совсем не хочется.

— Читай вслух, – просит она, всхлипывая.

— Уверена? Не думаю, что тебе стоит читать или слушать его еще раз…

Вряд ли ей было бы так плохо, если бы она его не прочитала.

— Уверена. Прошу тебя. Читай.

Она рвет бумажный платок на мелкие клочки, и они разлетаются по кровати и по мне, как снег. В это время я рассматриваю мальчишеский почерк на бежевом листе.

«Хейз, – дрожащим голосом начинаю я. – Сейчас я мог бы быть с тобой в Техасе, обнимать тебя и говорить, как сильно я по тебе скучал и как сильно я тебя люблю. Вместо этого я торчу во временном лагере, где нет ни нормального туалета, ни окна, пялюсь на этот лист бумаги и подбираю подходящие слова. Уже три дня. Но теперь понимаю, что подходящих слов не найду, Хейз».

У меня срывается голос, потому что я предчувствую, что сейчас произойдет. Подруга неподвижно уставилась в потолок, и я продолжаю читать.

«Лучше бы я не уходил в армию. Лучше бы я остался с тобой, но время вспять не повернешь. Выносить эту мысль чуть ли не тяжелее, чем все страдания и муки, которые я испытываю тут изо дня в день. Знаю, ты хотела, чтобы я приехал, но правда вот в чем – мне страшно. Страшно снова оказаться рядом и понять, что я уже не могу просто так прилечь к тебе в постель, обнять и сказать, что люблю. Мне страшно, что человека, которого ты полюбила, больше нет. Здесь меня разорвали в клочья. Не физически, а морально, Хейз. Какую-то часть себя мне удалось спрятать и сохранить, но какие-то навсегда похоронены в песках Афганистана».