Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 114 – Ками Блю

— А починить ты не можешь?

— Очевидно, нет, иначе бы уже починил. Или как по-твоему? – раздраженно огрызаюсь я.

Она мрачнеет и отходит на пару шагов.

— Прости, – срывается у меня с языка. – Он обошелся мне в целое состояние, и я к нему очень привязался.

С каких это пор я перед ней оправдываюсь? Наверное, с тех самых, когда с неожиданной легкостью и откровенностью рассказал ей то, о чем не говорил даже Эмили и Скотту.

— Может, отнести в какую-нибудь мастерскую? – Грейс пытается говорить дружелюбно.

— Я бы сначала сам попробовал разобрать и посмотреть, что к чему.

— Если хочешь, можем присесть на скамейку…

— Нет, это надо делать в темной комнате: свет уничтожит отснятый материал.

— Ясно. Тогда делать нечего.

— Не хватает панорам города на закате и в сумерках, – размышляю я.

— Думаешь снять на телефон? – скептически спрашивает Грейс.

— Нет, конечно! – Подобная мысль приводит меня в ужас. – Давай заедем ко мне, я возьму другой фотоаппарат.

Только увидев ее изумленное лицо, понимаю, что́ сейчас сморозил. Я пригласил Грейс к себе домой? Серьезно?

— По-моему, нам лучше вернуться сюда завтра. К тому же погода не очень. Сам же говорил: небо серое, краски будут ужасными.

Тут не поспоришь. Однако идея привести Митчелл к себе домой не оставляет меня. Я просто не желаю с ней сейчас расставаться.

— Положим, в сумерках цвет неба ничему не помешает, даже напротив. И потом, как твои ноги завтра вынесут еще один поход?

Грейс пожимает плечами:

— А где ты живешь? Далеко?

— Одна остановка на метро.

— Ну хорошо, поехали, – соглашается она после секундного раздумья.

* * *

Осознаю все эмоциональные последствия появления Грейс в этом доме, лишь когда мы переступаем порог. Здесь я вырос, в этих стенах хранятся мои воспоминания о бабушке и дедушке, все, что у меня от них осталось. Я перетащил кучу своих коробок в их комнату, а сам поселился в детской, где когда-то жил ребенком, а потом подростком. До меня тут жил мой отец.

— Снимай куртку и располагайся, – говорю Грейс, проходя вперед. – Я постараюсь побыстрее. Если фотоаппарат сломался, парень, который мне его продал, услышит о себе немало лестного, вот я просто клянусь.

Грейс с любопытством оглядывается, стягивая красную парку. Рассматривает отполированную до блеска кухонную мебель, диван с бабушкиными думочками, разложенными по цвету, полку с пластинками, расставленными в строгом алфавитном порядке.

— Твоя аккуратность граничит с патологией.

— Что нервирует такую неряху, как ты?

Она подходит к книжным шкафам, стоящим у правой стены, проводит пальцем по корешкам, читает названия, стоя против света.

— Решено, нанимаю тебя в домработницы.

— Беспорядок в доме означает беспорядок в голове.

— А мне говорили, что это признак творческой личности, – возражает она.

— Я, значит, недостаточно творческая личность на твой вкус? Хочу напомнить, что всю эстетику в наш путеводитель привношу я.

— Ты, как всегда, сама скромность. – Грейс разглядывает корешки десятков романов. – Это все твоего дедушки?

Положив «Роллейфлекс» на стол, подхожу к ней:

— Да, многие были его.

Заметив прошедшее время, она отводит взгляд своих шоколадных глаз.

— Он умер пять лет назад от рака кишечника, – стараюсь говорить бесстрастно.

— Мои соболезнования, – тихо произносит Грейс, легонько проводя ладонью по корешку старого издания «Великого Гэтсби».