Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 183 – Ками Блю

Почему Мэтью вырастили бабушка и дедушка? Что с его родителями? Вопросы, которые давно хочется ему задать, но я никогда не решусь. Через что он прошел? При мысли, что кто-то причинял ему боль, накатывает жгучая злоба. Попадись мне этот тип, дорого бы заплатил. Ясно одно: с Мэттом случилось что-то плохое, я физически это чувствую.

— Бабушка всегда была очень храброй, а я – книжным червем. Любил учиться, был чувствителен к словам, приверженцем научных теорий и тому подобное. После смерти дедушки в ее душе что-то надломилось. – Он провожает глазами пару за сорок, скользящую рука об руку. – Ее разум просто отказался принять этот факт и начал разваливаться. Симптомы появились еще до того, но уход дедушки Пола стал последней каплей. Она начала уплывать во времени – то ли стараясь забыть, то ли потому, что лишилась спасательного круга.

Я смотрю в небо и думаю о Роуз, о незнакомом человеке, которого они с Мэтью любили. В горле появляется ком, мне делается очень грустно. Пусть в моей жизни бардак, разборки с Клэри и я не оправдала ожиданий родителей, все же мне повезло. У меня есть семья. Шумная, временами невыносимая, но есть. У Мэтью только бабушка, да и та не в своем уме. Он совсем один, потому и цепляется так за редкие минуты, когда она его узнаёт.

Твердо беру его за руку и решительно приказываю:

— Хватит на сегодня фотографий!

— Что ты задумала?

— Пришла моя очередь тебя учить, – киваю на каток. – Ты же собирался искать тренера, если не ошибаюсь?

Он грустно улыбается:

— Предупреждаю, Митчелл, в качестве ученика я тоже весьма требователен.

— Просто ты еще не видел меня на коньках, Говард. Из застенчивой студентки я превращусь в суровую бывшую чемпионку города. Ну что, трясешься от страха?

— По рукам, – соглашается он, и я отправляюсь к пункту проката.

Десять минут спустя, оставив рюкзаки в шкафчиках, мы зашнуровываем коньки. Я не выходила на лед с прошлой зимы. Каждый год, возвращаясь на Рождество в Алтуну, я хожу на каток с Эллой и Ричардом – оба отнюдь не безнадежны. Мэтью мертвой хваткой цепляется за бортик, окружающий огромную ледяную плоскость, словно боится упасть и разбиться на тысячу осколков.

— Придется расстаться с бортиком, если хочешь чему-то научиться, профессор, – усмехаюсь я и выкатываюсь на лед.

Лезвием конька (довольно тупым) пробую лед, выдыхаю и захожу на первый круг. Мэтью мрачно смотрит на меня, а я уже лечу, раскинув руки и слегка пригнувшись, чтобы прыгнуть. Прыгаю и на вираже торможу рядом с Мэттом, полная адреналина.

— Вот зараза, – рычит он при виде моей ликующей физиономии.

— Теперь ты знаешь, что чувствуешь, находясь по другую сторону кафедры, – радуюсь я. – Ну же! Иди сюда. Один шажок за другим. Давай руку! Всего-то и надо держать равновесие.

Он без энтузиазма отпускает бортик и кое-как ковыляет ко мне. Впервые вижу его настолько неуверенным в себе. Наконец-то обнаружилась ситуация, в которой Мэтью Говард такой же неумеха, как и большая часть человечества. При взгляде на то, как он двигается, раздосадованный и смущенный, невозможно удержаться от смеха.

— Ты же не Чайковского на пуантах танцуешь, Мэтт! Ставь ступню на все лезвие.

Злится, но слушается. Всякий раз, когда он приближается, готовый схватить меня за руку, я чуть-чуть отъезжаю, чтобы понял – это не так уж сложно.