Книга Потерянный для любви, страница 35 – Мэри Элизабет Брэддон

— Пойми, все очарование именно в мелочах, –  рассуждал Уолтер Лейборн. –  В как таковой старухе, чистящей лук, нет ничего прекрасного.

— Вот уж верно, –  ответил Джаред. –  И будь я миллионером навроде вас, не гонялся бы за старухами –  вот уж увольте, пусть даже это сам Ян Стен, Остаде или Брауэр^[39]. Я бы увешал стены красотой. Взять, например, этого «гвидо» –  вот картина для вас! Я так говорю не потому, что хочу сбыть ее с рук. Но вот бы мне разбогатеть так, чтобы повесить ее у себя над каминной полкой! Так бы сидел и смотрел на нее часами, и так бы хорошо мне от этого было!

С этими словами Джаред взглянул на большую картину в углу –  Магдалину в голубовато-коричневых тонах с поднятым взором на фоне пурпурного неба: шедевр, от которого он уже давно тщетно пытался избавиться.

— Не люблю я большие картины, Гернер, а этот твой «гвидо» –  вообще полная мазня. Продай ее кому-нибудь из своих маклеров по цене за квадратный фут. Она бы чудесно смотрелась в простенке между окнами столовой на Рассел-сквер.

Луиза отошла к камину, но не уселась на любимое место на решетке, чтобы возобновить штопку. Она наблюдала за посетителем, пока он ходил по комнате взад-вперед, покуривая сигару, –  здесь с этим можно было не церемониться, поскольку воздух в святая святых мистера Гернера всегда был пропитан табаком. Время от времени Уолтер вынимал сигару изо рта и рассуждал об искусстве –  более бурно, чем позволял себе в компании на Фицрой-сквер, и с несколько меньшей скромностью. Воистину в этой комнате, где отправлялись мистерии во славу искусства, его душа разворачивалась, лицо сияло благородным огнем –  по крайней мере, именно таковым казался Луизе его свет. Он вещал о себе, о своих будущих творениях, дерзновенно сравнивал себя с теми, кто преуспел, и заявлял, что может однажды стать с ними в один ряд или даже превзойти их труды. Однако его самые смелые речи вряд ли были хвастливым изъявлением пустого тщеславия –  скорее уж решительным вызовом, который бросает судьбе разум, ощущающий в себе скрытую силу.

— И пусть сегодня они мною пренебрегли, Гернер, –  сказал он, –  все изменится еще до того, как я с ними разделаюсь! «Время и труд!» –  вот девиз человека, который хочет добиться успеха. Правда, старина?

— Время и труд, –  покивал Джаред, чтобы угодить своему покровителю; хотя, если бы кто-то спросил его мнения, он скорее всего ответил бы: «Время и лак».

Юноша был уязвлен отказом принять его небольшую картину на одну из зимних выставок. Даже шестьдесят тысяч фунтов в различных фондах не проливали целительного бальзама на эти раны. И лишь немного самоутверждения и буйных разглагольствований о честном труде и будущем успехе могли унять его боль. Он внезапно оборвал очередную тираду на полуслове, отбросил остатки сигары и рассмеялся над собой самым откровенным и приятным образом.

— Какой я глупец! –  воскликнул он. –  Вы наверняка считаете меня записным выскочкой, мисс Гернер! Просто, когда вам дают пощечину, а вы не можете ударить в ответ, единственный способ выпустить пар –  это поговорить. Полагаю, что те, кто отверг мою картину (вы ее видели, Гернер, «Первая встреча Вертера с Шарлоттой»), были правы. Через месяц я, видимо, и сам сочту ее мазней, так всегда бывает. Но если есть во мне хоть капля таланта, нельзя позволить им ее выдавить, а, Гернер?