Книга Потерянный для любви, страница 242 – Мэри Элизабет Брэддон

Почти три недели Флора дежурила у постели мужа: часами сидела, обхватив его пылающую ладонь неподвижная как статуя, чуть дыша, чтобы слишком громкий выдох не пронзил тонкую завесу, отделявшую беспокойный сон от бодрствования. И почти все это время больной не осознавал ее присутствия, безразличный к тому, чья рука держала его собственную, чьи нежные пальцы разглаживали подушку или укладывали на пылающий лоб спиртовой компресс. Посреди бреда случались редкие вспышки сознания: моменты, когда Катберт Олливант узнавал жену и называл по имени, –  но память временно угасла. Он воспринимал ее присутствие как нечто естественное, не понимая, что они вообще расставались.

Так бремя жизни становилось все тяжелее с каждым днем, как казалось Флоре все эти три недели. Но одной незабываемой ночью, когда она уже несколько часов горячо молилась в будуаре рядом с комнатой больного, где должна была отдыхать на диванчике, пока миссис Олливант несла вахту вместе с ночной сиделкой, в тот ужасный час перед рассветом, когда, как говорят, дух разрушения занят более всего, наступила перемена, и перемена была к лучшему.

Катберт Олливант очнулся от бесконечного забытья и посмотрел на мать таким ясным взглядом из-под тяжелых век, какого она не видела уже давно. Он попросил пить –  вина, чего угодно. Медсестра принесла ему бокал шампанского с содовой –  единственное питание, которое он принимал в последние дни, и то крайне неохотно, –  и он с жадностью его осушил бокал.

— Замечательно! –  сказал он, а затем, оглядевшись, спросил: –  Где Флора?

— Я заставила ее прилечь, дорогой. Она так долго дежурила у твоей кровати, такая терпеливая и преданная.

Чутье подсказало матери, что никакие слова не будут столь желанными для сына, как похвала в адрес его обожаемой жены.

— Да, бедняжка! Я так давно болею… То последнее лекарство, что дал мне Бейн, –  полная ерунда: хлорат… ги… гидрохлорат. Но этой ночью мне немного лучше, –  щупая свой пульс, сказал Олливант. –  Слабый, очень слабый, но не слишком быстрый.

С помощью плачущей матери он повернулся на подушке и снова уснул. Флора наблюдала все это, стоя в дверях комнаты.

Что означала эта перемена? Обе женщины задавались этим вопросом. Было ли это началом конца, последним проблеском, заключительным аккордом угасающей жизни? Они могли только гадать, ждать и молиться.

Но это был не конец. Состояние доктора Олливанта улучшалось. Очень тягучим, утомительным и сверх всякой меры изнурительным для пациента был процесс выздоровления –  медленное возвращение сил, долгий период, когда малейшее усилие было тяжким трудом. Но несмотря ни на что, Катберт Олливант был счастлив, потому что сейчас, впервые в жизни, совершенно уверился, что жена его любит.

Едва он немного окреп, они отправилась в Вентнор^[175] вдвоем; терпеливая мать с радостью возобновила тихое бдение на периферии жизни сына, как только он вновь обрел своего кумира.

Они поселились в уединенной вилле у моря, на некотором расстоянии от города. Оттуда они смотрели на зеленые холмы и голубую воду и могли вообразить себя в полном одиночестве где-нибудь на зачарованном острове, прекрасном, как романтическая земля Просперо и Миранды^[176]. Здесь, пока доктор Оливант постепенно восстанавливал силы и уверенно выздоравливал, они с женой были совершенно счастливы, даже лучше, чем в их медовый месяц, говорил иногда Катберт с самой безмятежной улыбкой, которую жене доводилось видеть на его лице.

Она рассказала ему о встрече с Уолтером Лейберном в Макроссе, как только он достаточно окреп для разговоров на волнующие темы. Призналась, что ее сердце тосковало по нему все это время разлуки, и когда прошел первый приступ гнева и в ее душе не осталось ни следа презрения или ненависти –  лишь горькое сожаление, что тот, кого она считала образцом благородства, опустился до обмана.

— И тогда Небеса сжалились над моей слепотой, и я узнала, что ты свободен от груза ответственности за смерть Уолтера. Господь избавил тебя от этого несчастья, наказав за слабость перед искушением, а меня –  за мою неблагодарность.

— Это не было неблагодарностью, любимая, –  ответил он, –  всего лишь естественное отвращение правдивого и благородного ума, не переносящего лжи.

Еще Флора рассказала мужу о беседе с миссис Гернер, признавшись с глубочайшим смирением в позоре своего происхождения по материнской линии.

— Ты теперь не стыдишься своей жены, Катберт, узнав, что она внучка преступника?

— Любовь моя, во-первых, я не склонен верить этой миссис Гернер без каких-либо доказательств. А во-вторых, я любил бы тебя не менее нежно, почитал бы столь же сильно, даже если бы твоим дедом по материнской линии оказался убийца Фертелл^[177] или Фаунтлерой, мошенник-банкир^[178].

— Вот видишь, родная, –  сказал однажды доктор о своем великом счастье, –  Провидение оказалось благосклонно к грешнику, который считал мир совершенно потерянным для любви.