Книга Потерянный для любви, страница 241 – Мэри Элизабет Брэддон

— Конечно, нет, отец, –  тепло ответила Лу. Утопическое благородство мистера Гернера встревожило бы ее как слишком неестественный порыв добродетели. –  Я тоже смогу помогать вам из своих карманных денег, ведь Уолтер дает мне больше, чем я в состоянии потратить, какой бы расточительной ни была.

Экипаж Луизы –  пока всего лишь наемная карета –  стоял у порога, и она уже собиралась прощаться, когда миссис Гернер поддалась небольшому приливу той меланхолии, которая была ее обычным состоянием и из которой она выходила только в редких и исключительных случаях эйфории.

— Ах, Лу, ты счастливица, и у тебя есть причина быть благодарной! Бедняжке, о которой рассказывал твой муж, когда писал свою Ламинарию, в последнее время приходится несладко.

Лу озадаченно посмотрела на нее.

— Ты про мисс Чамни, бабушка… то есть про миссис Олливант?

— Да, моя дорогая. Доктор Олливант опасно болен –  лежит при смерти.

— Откуда ты знаешь, мама? –  резко спросил Джаред.

— Слыхала от кого-то на Войси-стрит, аккурат перед нашим отъездом.

— Кому бы это на Войси-стрит сплетничать о докторе Олливанте? –  с недоумением спросил Джаред.

— Я уж и не припомню, кто мне сказал, –  невинно ответила миссис Гернер, –  но кажется, кто-то услышал, как о нем говорил один из студентов-медиков из Мидлсекса. Они частенько захаживают днем в «Королевскую голову» на сандвич и кружку эля.

— А, вполне вероятно, –  озабоченно ответил Джаред. –  Значит, доктор Олливант заболел, да? А что с ним, не знаешь?

— Вроде как брюшной тиф.

— Бедняжка! –  сказала Лу, вспомнив о молодой жене –  женщине, у которой увела ее первого возлюбленного. Как жестоко, что она сейчас в отчаянии, совсем одна, когда горизонт ее счастливой соперницы так безоблачен и светел.

«Но у меня был свой час тоски и страха», –  подумала Лу, вспоминая долгие летние дни в Лидлкомбе, когда ее любимый лежал, погруженный в ночь беспамятства, и никто не знал, как скоро и стремительно он может сорваться в еще более глубокую бездну смерти.

Горькими были эти осенние дни у постели доктора Олливанта: мучительные и тягостные, они длились, казалось, дольше положенного из-за телесной боли и усталости духа. Несчастный уже дошел до той точки истощения, в которой бесстрастный гуманист, взирая на происходящее с точки зрения здравого смысла, счел бы за милость позволить ему ускользнуть в безмятежную область смерти, освободить уставшую душу от этой полумертвой плоти, в которой не осталось ничего, кроме боли. И, возможно, худшим мучением для Флоры в эти печальные дни было видеть пытки, причиняемые измученному страдальцу вечно меняющимися предписаниями врачей –  нарывные пластыри, припарки, примочки на немощное тело; введение лекарств, которые, казалось, не приносили больному ничего, кроме раздражения, атакуя его час за часом, пока он слабо стонал и просил только, чтобы его оставили в покое.

Ни разу за эти отчаянные дни ожидания миссис Олливант не упрекнула невестку ни единым словом. Но были взгляды, которые страдающей матери не под силу было сдержать, бесконечно трагические, говорившие яснее всяких слов: «Почему ты это допустила? Почему покинула его в такой безысходности, раз так сильно любишь его?»