Книга Потерянный для любви, страница 84 – Мэри Элизабет Брэддон

Ему оставалось только подчиниться.

— «Для верных слуг нет ничего другого, как ожидать у двери госпожу»^[81], –  сказал он с легким смехом, отбросил недокуренную сигару и подал Флоре руку, как бы говоря: «Прогулка с тобой –  это уже хоть что-то».

Уолтер не мог взять ее под другую руку –  это выглядело бы так, словно они заключили бедняжку Флору под стражу. Так что он пошел рядом с ней по траве, освещенной луной (что успела состариться и снова обновиться тех пор, как они с Лу провели день в деревне), вдоль утеса, по узкой тропинке, выглядевшей чарующе опасной, по небольшому участку Променада, где Флора заставила Уолтера восхититься причудливыми старыми деревянными домами с разномастными, весело мерцавшими окнами: гости уже начали съезжаться в Бранскомб на купальный сезон. Затем она повела его к галечному пляжу, рыхлому и неудобному для ходьбы, но бесконечно живописному: ломаная линия, образующая неглубокую бухту с рыбацкими лодками и разбросанными повсюду снастями; грубо сколоченная станция береговой охраны, дерзко белевшая на небольшом мысе вдалеке.

— Вы же нарисуете несколько чудесных морских пейзажей? –  спросила Флора. –  Хорошенькие рыбацкие малыши –  румяные, большеногие и большерукие, с открытыми ротиками, словно глотающими морской бриз, и все на вид такое соленое, как водоросли.

— Благодарствую, –  томно протянул Уолтер. –  Пока я не буду уверен, что стану Хуком^[82] или Стэнфилдом^[83], я и думать не стану ни о морских пейзажах, ни о рыбацких малышах, ни о люгерах с бурыми парусами –  ни о чем из того разнообразия прибрежной жизни, что так живо ценится на каждой выставке.

— Я забыла: вы будете Холманом Хантом или Милле, –  сказала Флора с оттенком разочарования. Было бы так приятно сидеть на пляже в солнечное утро под брезентовым зонтиком, наблюдая за Уолтером и стараясь следовать его примеру. –  Когда мы только приехали, я пробовала рисовать сама. Но мое море становилось таким мутным, а небо было похоже на мраморное мыло, так что я отчаялась и бросила это занятие.

— Милая глупышка! –  с важным видом произнес Уолтер (он приехал в Бранскомб, твердо решив обращаться с Флорой как с ребенком, славной младшей сестрой, и вернуться обратно свободным и без всяких обязательств). –  Вы все балуетесь красками, вместо того чтобы пытаться овладеть трудностями формы! Я думал, вы поработаете над тем слепком ноги, что я для вас сделал.

— Большая мускулистая гипсовая ступня! –  вздохнула Флора. –  Я честно корпела над ней первые несколько дней, рисовала с разных ракурсов. Но ступни –  это так скучно, а море под окнами выглядит прекрасно, и влажные цвета так соблазнительны, что я не могла не попробовать свои силы, изображая рыбацкие лодочки на синих танцующих волнах!

После пляжа они заглянули в маленький изначальный Бранскомб: домики рыбаков вросли в землю ниже уровня дороги, которая поднялась за сотни лет, превратив гостиные в подвалы. Все было причудливо древним и живописным, и Уолтер признал, что для художника, который не стремится к классике, в Бранскомбе имеется множество сюжетов.

— Лучшее место, чтобы стряпать халтуру на продажу, –  заметил он. –  Любой уголок в этой деревне можно превратить в сельский пейзажик, который легко уйдет за двадцать пять гиней еще в первые же дни мая. Слава богу и моему дяде Фергюсону, мне халтура не нужна. Однако я напишу маленькую картину для вашего отца, Флора, если вы считаете, что ему бы это понравилось, –  на память о Бранскомбе.