Книга Год моего рабства, страница 137 – Лика Семенова

— Вот что, подруга… — Норма разом опрокинула в рот содержимое рюмки, сморщилась и зажмурилась. Наконец, открыла глаза и покачала головой: — Денег я с тебя не возьму — они тебе самой позарез.

Она всматривалась в мое напряженное лицо. Я вся была напряжена, готова в любое мгновение кинуться в драку. Я ждала подлости. В каждом слове, в каждом жесте.

Казалось, Норма видела и это. Кисло усмехнулась:

— Опрокинь, опрокинь. Легче станет. — Она вновь покачала головой: — Не понимаю, как ты это сделала…

Она налила себе еще и снова выпила. На этот раз резвее, почти не поморщилась.

Я тоже глотнула, чувствуя, как нещадно окатило горло, а из ушей едва ли не пошел пар. Я отставила рюмку, с трудом отдышалась:

— Что это?

Норма засмеялась:

— Редкая дрянь, да?

Я зажато кивнула. У напитка не было вкуса, как такового. Только ядреный спиртовой дух и чудовищная маслянистая острота.

— Зато сейчас похорошеет. Допей, хоть человеком себя почувствуешь.

— Да что это?

Норма просто хохотала, глядя на меня. Даже забыла о том, что нужно прикрывать волосами изуродованное лицо.

— Паеновый самогон со стручками горького сида. Там внизу Гарачиха живет — ее производство. Таскает у завода брикеты из жмыха. Тут вся округа этим дерьмом провоняла. Зато по деньгам. А то ведь разоришься.

Мне стало пугающе хорошо с одного глотка. Тепло внутри, тепло снаружи. И мысли и страхи словно тонули в этом забористом пойле. Хотелось намахнуть еще и больше никогда не трезветь. Но я понимала, что это опасно. Хоть Норма и пила сама — я ей не доверяла. Она помрачнела:

— Не пьешь, да? Не привыкла?

Я покачала головой:

— Можно сказать, что нет.

Она поджала губы, виновато кивнула:

— А я вот пью. Иногда… Бывает… Как из «Четырех лун» свалила — без бутылки и не засыпала. А там… так все время. Уж лучше бутылка, чем седонин…

Я опустила голову, с трудом сглотнула. Горло все еще драло. Но Норма была права — бутылка лучше. Многократно.

Я посмотрела на нее:

— Как ты там оказалась? В борделе?

Норма криво усмехнулась. Вновь плеснула в рюмку и залпом выпила.

— Мать умерла. А отчим долгов в Кольерах наделал. Пытался меня туда продать, — она хихикнула, — да не взяли. Повезло. Маленькая, невзрачная. Только на смех подняли. А деньги трясли. А в «Лунах» взяли, за бесценок. Так он и тому был рад. Мразь. Пришлось деньги отрабатывать.

— А лицо за что?

Норма расплылась в довольной улыбке. Широкой, светлой, искренней. Красивая улыбка.

— За седонин.

Я нахмурилась:

— В смысле?

Она вновь плеснула и выпила. И вся ее хрупкая фигура выражала какую-то стальную решимость.

— За то, что седонин не подействовал, как надо.

Я напряглась:

— Так разве бывает?

Она повела бровями:

— Бывает, подруга, если есть, что вспомнить.

— Что?

Она пожала остренькими плечами:

— Я вспоминала свою первую любовь, когда меня ломало. Но не прикосновения. А то чувство счастья находиться рядом. Слушать, смотреть, дышать… Тепло внутри… — Она покачала головой: — Я не знаю точно, как это работает. Но получилось же. Дважды получилось. Не сгорела, отпустило. Не нужно думать о теле, когда оно мучает тебя. Нужно направлять чувства в другую сторону.

— А что потом?

— Потом… — Норма хмыкнула. — А потом Хозяйка вытряхнула меня, как непригодную. Оставив узор на память, разумеется. Знала, сука, что у меня нет денег это исправить. Я бы пол жизни отдала, чтобы это убрать. — Она уставилась на меня: — А, правда, что там даже рабам шрамы убирают, если хотят?