Книга Год моего рабства, страница 77 – Лика Семенова

— Сколько раз тебя высекли?

— Только однажды… — Я с трудом сглотнула: — Пока…

Я напряглась, когда вновь почувствовала его касание, теплое и осторожное. У него были мягкие руки. Прикосновение отдавалось легкой дрожью, но я не испытывала стыда. Он подошел совсем близко, опалял шумным дыханием макушку:

— Кто это сделал?

Я молчала. Мне уже ничем не помочь, а вот излишняя откровенность может сделать только хуже. Если устроители узнают, что я выдала тайны Кольер — мне здесь не выжить.

Грейн положил руку мне на плечо:

— Кто? Господа держатели?

Я покачала головой.

— Твой заказчик?

Я не шелохнулась.

— Ты знаешь, кто он?

Я помедлила, но покачала головой. Будет только хуже… Еще хуже.

Грейн отошел, но тут же вернулся, и я почувствовала, как на плечи легла шелковая ткань. Он укрыл меня своим халатом, пахнущим горьким риконом. Вместе с тканью будто опустилось какое-то опустошенное спокойствие, которое выливалось беззвучными слезами. Грейн больше не дотронулся до меня. Вернулся в кресло.

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Грейн слишком хорошо помнил пронзительный визг, часто оглашающий тотус или покои отца. Когда он был мальчишкой, едва расставшимся с матерью, эти экзекуции были показательными и чуть ли не ежедневными. Чтобы он усвоил разницу. Чтобы ощутил вкус собственного положения и собственного превосходства. Отец слишком сильно хотел видеть истинного высокородного сына, свою копию не только внешне. Это всегда опустошало. Крики долго стояли в ушах, а вид исполосованных тел преследовал по ночам. Это было жестоко. Но отец всеми силами старался вбить в голову сына простую истину — высокородному можно все. Все, что не запрещено императорской волей и Кодексом Высоких домов. Даже если речь идет о чужой жизни. Жалость в подобном деле осуждалась и презиралась.

Однажды Грейн проявил упрямство, ушел, не желая смотреть на чужие страдания. Тогда отец сам нашел его в одной из комнат и несколько раз прошелся хлыстом по спине, пояснив, что это достается исключительно низкородной половине. Грейн сам не знал, что поразило тогда больше: боль или унижение.

Грейн смотрел на белую спину, уродливо изрытую свежими, еще ярко-розовыми рубцами. И внутри все переворачивалось. Сжималось до мучительной судороги, когда он представлял, как хлыст вспарывает тонкую нежную кожу. Рвет, рассекая до крови. У вериек кожа грубее, и кровь на красном почти не заметна. У вальдорок… о, этих мог рассматривать разве что Ледий.

Грейн протянул руку, коснулся ужасных шрамов кончиками пальцев. Мирая вздрогнула, напряглась, будто ждала удара. Немудрено. У какого высокородного выродка поднялась рука? Но зрелище было чудовищным. Грейн невольно вспомнил ее мечтательную улыбку, ее смех, как она касалась его волос, и внутри что-то замирало. Теперь в ушах раздавался свист хлыста и визг. Не ее, чужой. Но Мирая наверняка кричала. Почти так же. Это невозможно вынести молча — он сам прекрасно знал. И они оставили шрамы… Отец не любил потом смотреть на дело собственных рук — дворцовые медики бесследно убирали отметины с истерзанных тел. Здесь же не пожелали… даже понимая, что это обесценит Мираю, как рабыню. Чем больше шрамов — тем доступнее цена. Странное решение: либо слабака, либо женщины.