Книга Год моего рабства, страница 78 – Лика Семенова

Грейн подавил порыв положить руки ей на плечи, хотя желание касаться мучило с того самого момента, как Мирая вошла. Почти выкручивало, тянуло жилы. Теперь боялся напугать. Лишь приблизился вплотную, вдыхая знакомый запах волос, и внутри предательски защекотало, зазвенело, отозвалось покалыванием в висках. Странное чувство. Томительно-приятное и одновременно паническое. Будто глотнул горанского спирта или задохнулся ядовитым дымом дарны Ледия. Грейн с усилием выдохнул, словно избавлялся от морока:

— Кто это сделал?

Мирая молчала. Казалось, даже задержала дыхание, сжалась. Хрупкая, странная, беззащитная до какого-то необъяснимого трепета. Хотелось прижаться губами к нежному изгибу шеи, тронуть ключицу. Ладони горели от необходимости коснуться налитой упругой груди, розовых сосков. Но это было неправильно сейчас. Почти подло.

Грейн все же не сдержался, положил руку на острое белое плечо, теплое и нежное под пальцами:

— Кто? Господа держатели?

Мирая покачала головой.

— Твой заказчик?

Она не шелохнулась. Грейн будто чувствовал эту плотную волну обреченного упорства.

— Ты знаешь, кто он?

Мирая помедлила, но покачала головой. Эта заминка наводила на определенные мысли. Она подумала над вопросом. Она сомневалась долю мгновения. Но не скажет. Не скажет, даже если пытать. Разве станешь делиться тайной с тем, кому не доверяешь? У нее не было никаких оснований доверять. Настаивать сейчас — сделать глупость.

Грейн отошел, подцепил в кресле свой халат и укрыл Мираю. Ее пьянящую наготу и чудовищное увечье, которое не позволяло забыться. Грейн вернулся в кресло:

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Он хотел, чтобы она говорила, заполняла тишину, пустоту. Хотелось услышать знакомые интонации. Раньше она расцветала каждый раз, когда говорила о своих грядках и горшках. Порой переполнялась таким восторгом, что Грейн сначала думал, что она не в себе, а потом заподозрил игру. И уверился в этой мысли. Высокородная половина отравила его. Он уже не верил в чистые восторги. В бесхитростную радость, в недвусмысленные слова. Слова… То, что сказала эта странная девчонка несколько минут назад, теперь свербило в мозгу, не давало покоя. Разрывало своей безжалостной правдой. Она извинялась за то, что увидела в нем человека.

Человека.

Тогда кто он сейчас? Кто? И осталось ли еще хоть что-то от человека?

Грейн не сразу заметил, что Мирая просто стояла в отдалении и молчала. Зажимала в кулак шелковый ворот наброшенного халата. Напряженная, отводящая глаза. Грейн поднялся, заметил испуг, мелькнувший в ее глазах. Приблизился, но осекся и демонстративно сцепил руки за спиной:

— Я не трону тебя. Я не зверь. И не изверг.

Она не верила — это читалось в распахнутых глазах.

— Не трону, пока сама не захочешь.

Он даже внутренне усмехнулся своему обещанию. Что должно произойти, чтобы Мирая вновь увидела кого-то другого? Теперь он многое отдал бы за то, чтобы стать простым сыном управляющего. Единственное, что он сейчас мог сделать для нее — дать немного спокойствия. Купить ей немного времени, как купил за геллеры право на ее тело.

Это было странно. Странно настолько, что я боялась это принять. Поверить, что Грейн не лжет. Потому что не понимала, не находила обоснования. Что должно было случиться с этим высокородным, что он переменился? Не нашел привлекательной? Презирал, увидев мои шрамы? Я понимала, что они уродовали. И внутри скреблось какое-то природное женское тщеславие. Даже сейчас. Я не желала нравиться всем этим высокородным ублюдкам, но все равно глубоко-глубоко внутри хотела быть красивой. Осознавать, что красива. Тем более, в его глазах. Наивная потребность инстинктов. Я не хотела, чтобы он нашел, будто я подурнела со временем. Не хотелось столкнуться с презрением и разочарованием. Даже вопреки здравому смыслу. Хотя… я должна была радоваться его холодности. Быть благодарной за нее. Бла-го-дар-ной… Это слово преследовало, как проклятие, утратив исконный чистый смысл. Оно исказилось, исковеркалось, приобрело лязгающий звук металла. Напоминало о прикосновениях, от которых хотелось отмыться.